Она удивленно посмотрела на него, окинула взглядом простор и с грустью сказала:
— Прощаюсь с нашей степью. — И вздохнула: — Скоро мы уедем отсюда.
От ее слов и тона, которым они были высказаны, у него на сердце тоже шевельнулось неясное грустное чувство. Ему вдруг стало жаль и себя, и Катеринку, и, может, поэтому он решился спросить ее:
— А помнишь, Катя, как однажды весной… как раз цвели сады. Я лежал в балке, в чьем-то саду, читал книгу. А ты… ты, подкравшись, склонилась надо мной? Я тогда схватил тебя и… поцеловал. Ты вырвалась из моих рук и ушла из сада. Помнишь?
Она приостановилась, пристально посмотрела ему в глаза, а потом облегченно рассмеялась:
— Не думала, что и ты до сих пор помнишь тот случай. — Покраснела, опустила глаза и тихо спросила: — Скажи, Мишко, почему ты тогда… так со мной обошелся?
— Я? — смутился он также. — Я — просто так… ну, понимаешь, я считал тебя тогда совсем маленькой.
— Правда? — с ноткой разочарования спросила Катя. Еще ниже наклонила голову и снова спросила: — А потом… после того, уже позднее, у тебя никогда не возникало такого желания?
Он помолчал немного и ответил:
— У меня и теперь есть такое желание. Сейчас я тебя поцелую. — Он приблизился к ней, но она отклонилась и, смеясь, ответила:
— Это — если я разрешу.
— А ты разреши, — он взял своей горячей рукой ее холодную руку.
Она слегка сдвинула брови:
— Ну, вот еще… Что это с тобой, Мишко?
— Катеринка! Мы действительно вскоре с тобой разъедемся… Давай поцелуемся в знак нашей дружбы…
— Оставь, Мишко, неуместные шутки…
— А ты… боишься, что вдруг Капустянский узнает?
— Капустянский? — деланно засмеялась она. — При чем тут Капустянский? — И после небольшой паузы спросила: — А ты потому такой смелый, что твоя девушка далеко?
— Какая девушка? — удивился он.
— Та, которую успел завести себе в городе. — И с назойливой иронией добавила: — Студенточка твоя, однокурсница. Думаешь, я ничего не знаю?
— Откуда ты взяла? — допытывался он. — Нет, ты скажи, откуда взяла?
— Это уж тебя не касается.
— Но это же неправда!
— Неправда? Скажи кому-нибудь другому, — холодно отрезала Катя и, выйдя на дорогу, ускорила шаг.
Михайло тоже прибавил шагу и поравнялся с нею как раз там, где кончался массив подсолнечника. Где-то недалеко, за желтыми головами подсолнухов, поскрипывал воз. Не оглядываясь, Катерина спросила:
— Скажи, откуда ты взял, что я должна бояться Капустянского?
— Вся Сухаревка об этом говорит, — раздраженно ответил он и сам удивился: «Почему я, собственно, так разволновался? Что меня раздражает?»
— Вся Сухаревка? Ну и слушай всю Сухаревку, если до сих пор не удосужился меня спросить: — И крикнула: — А-гей, дядечка! Вы в село? Подвезите нас!
Она побежала вперед к возу. Конюх вез на конюшню только что скошенную траву. Катя взобралась на подводу, уселась на траве и замахала рукой:
— Скорее, Мишко!
— Езжайте, — равнодушно ответил он. — Я — пешком…
Он надеялся, что Катя еще будет звать его, настаивать. Но она, повернувшись к конюху, что-то сказала ему, и тот попустил вожжи.
Вернувшись в город после каникул, Радич объявил друзьям, что стихов больше писать не будет, — летом, мол, начал роман «Солнце над Случью», первую свою прозаическую попытку.
— Опомнись, Зинько! — воскликнул потрясенный Михайло. — Ты и девушкам нравился не так своим густым чубом и загадочно-мечтательными глазами, как тем, что ты — поэт. Своими стихами напускал на них туман…
— А теперь солнце развеет этот туман, — рассмеялся Бессараб.
— Увидел бы ты наши Заслучаны на восходе солнца в розовой прозрачной дымке — не смеялся бы! — горячо возразил Радич. — Село наше лежит в долинке, над тихой Случью. За рекою — лес, а на нашем берегу, сразу за огородами, — густые высокие травы… В детстве мы пасли там коров. Все лето, бывало, толчемся на берегу реки.
— Ты о своем селе пишешь? — серьезно спросил Микола.
— Где же мне еще искать прототипов? — удивился Зинь. — Каждого своего односельчанина я знаю как облупленного. Один дядько Баград стоит целого романа. Человек не простой, действительно захватывающей биографии…
Друзья уже слышали от Радича, что Арвид Баград родился и вырос в Латвии, в городе Мушпилсе, в годы гражданской войны дрался с белогвардейцами в рядах Латышской дивизии, вместе с частями красного казачества освобождал от деникинцев Харьков, за что был награжден орденом боевого Красного Знамени.
Михайло лишь от Радича впервые узнал, что примаковцы и латыши освобождали Донбасс от деникинцев, в частности город Гришино, находящийся в тридцати километрах на восток от Сухаревки. И подумал: «Возможно, латышские стрелки проходили и через Сухаревку, когда из Донбасса спешили в Екатеринослав, куда в то время прорвались с юга войска Врангеля. Может быть, красные казаки и латыши сделали в моем селе привал и в нашу хату заходил попить воды Арвид Баград и заглядывал в колыбель, в которой лежал только что появившийся на свет я. Могло ведь и такое быть. Вот чудеса!»
