Во многих отношениях быть женщиной означало оказаться на задворках войны в Европе, но я встречала интересных людей и разговаривала со всеми, с кем могла. На вокзалах, в казармах, у витрин магазинов, в пабах и столовых я смотрела им в глаза, задавала вопросы и записывала то, что они говорили, а затем — свои впечатления от их рассказов. По вечерам я засиживалась допоздна у единственной лампочки возле кровати, а иногда бродила по темным улицам Лондона и размышляла о том, что видела и слышала, прокручивая все истории в голове до тех пор, пока не возникало ощущение, что медленно и мало-помалу я начинаю понимать, что это за война. Такой уж я человек: мне все нужно увидеть своими глазами, а затем это осмыслить. Этим я и занималась в то время — пыталась сосредоточиться на каждом дне, каждой встрече и не падать духом из-за моих проблем с Эрнестом.
Заметки рождались легко и быстро. Большинство из них — об обычных людях, которые меня всегда интересовали и к которым меня тянуло. Я просто стояла рядом с ними, слушала и наблюдала, пока мне не приходило в голову, что в их историях есть что-то особенное, правдивое и заслуживающее внимания.
Возможно, одна из самых тяжелых историй, которые я слышала, была рассказана польским беженцем, чудом спасшимся из своей деревни. Немцы забрали большинство мужчин на принудительные работы, а их жен и дочерей, кто, по их мнению, подходил, отправили в публичные дома на Восточный фронт. Остальных женщин заставили работать. А иногда приказывали рыть себе неглубокие могилы на том месте, где они стояли, а потом безжалостно расстреливали. Некоторые поляки становились слугами или рабами на своих же фермах, присвоенных нацистами. Что касается евреев, то их убивали сразу и повсеместно.
Я внимательно наблюдала за мужчиной, пока он рассказывал мне все это. Он был тощим, как веточка, с большими желтыми кругами под глазами. Ему было не больше сорока, и он видел то, чего не должен был видеть никто, ни в этом, ни в любом другом возрасте.
— Они убивают миллионы евреев, — сказал он.
