Она маленькая, кругленькая и, пожалуй, немного моложе своего мужа; у нее светлые, коротко подстриженные волосы, все в мелких, аккуратно уложенных, точно приклеенных к черепу завитушках. На ней трикотажное платье бирюзового цвета, очень плотно облегающее фигуру или, вернее, то, что еще сохранилось от ее фигуры, потому что когда-то миссис Росуэлл была, по-видимому, недурно сложена, но теперь это главным образом внушительный бюст и внушительный зад. При этом она основательно затянута в корсет, и под мышками у нее из корсета выпирают мощные пласты жира. Я не сразу отдаю себе отчет в том, что именно производит на меня такое отталкивающее впечатление, а потом вижу, что это ее глаза: они светло-голубые, и что-то такое тупое и хитрое поблескивает в них, что я понимаю — тут мне несдобровать, даже если все сойдет гладко. И с ужасом думаю, что теперь, хочу я или не хочу, а мне придется весьма много общаться с ней и с мистером Росуэллом. Я чувствую, как все это обволакивает меня, словно какая-то гигантская сеть. Какой же я был болван! Если бы только я мог выбраться отсюда! Даже сейчас я в глубине души еще никак не могу поверить тому, что все это правда и спасения для меня нет.
— Мама, познакомься, это Вик.
— Добрый вечер, — говорю я и собираюсь протянуть руку.
Она отвечает мне чрезвычайно сухим кивком и тоже говорит «добрый вечер». Я чувствую, что должен сказать еще что-нибудь.
— Я... Мне очень жаль, что наше знакомство происходит при подобных обстоятельствах. — Говорю я это только потому, что нервничаю как черт и тут же понимаю, что получилось совсем не то: я взял неверный тон, и голос мой звучит фальшиво, словно в глубине души меня все это только потешает.
— Вам не кажется, что ваши сожаления несколько запоздали? — говорит она без обиняков.
Ингрид опускает глаза, и я чувствую, как улыбка, которая, кстати сказать, была совсем неуместна, сползает с моего лица.
Они обе подходят к кушетке и садятся. На миссис Росуэлл довольно короткая юбка, и, когда она усаживается на кушетку, юбка задирается выше, чем положено. Я гляжу на ее ноги и все прочее. Ноги миссис Росуэлл интересуют меня меньше всего на свете, на черта они мне сдались, но это уже получается невольно. Ну, короче говоря, я смотрю на ее ноги — ноги как ноги, ничего особенного, — а она смотрит на меня, смотрит и смотрит не отрываясь, и я чувствую, что начинаю краснеть. Могу себе представить, что она будет говорить мистеру Росуэллу, когда я уйду! «Ты разве не заметил, как он пялил глаза на мои ноги? Этот мальчишка — обыкновенный эротоман. Если мы впустим его в наш дом, увидишь, он постарается залезть в постель ко мне! Что-нибудь в таком духе.
Слышу, как кто-то называет меня по имени, и вижу пачку сигарет «Плейерс», которые протягивает мне отец Ингрид.
— Закуривайте.
— Нет, спасибо, попробуйте мои. — Достаю портсигар, угощаю его сигаретой. Затем, спохватившись, оборачиваюсь к миссис Росуэлл:
— Извините! Вы курите?
После некоторого колебания она берет сигарету.
— У вас очень славный портсигар, — говорит мистер Росуэлл. — Разрешите взглянуть?
Протягиваю ему портсигар, и он основательно разглядывает его со всех сторон, открывает и закрывает, поворачивает так и этак и даже взвешивает на ладони.
— В. А. Б. — произносит он. — А что значит «А»?
— Артур. Мое второе имя — в честь отца.
— Понимаю... Да, очень хорошенькая вещица и, вероятно, довольно дорогая.
— Понятия не имею, сколько он стоит. Я получил его в подарок.
— Это я ему подарила, — говорит Ингрид. В день его совершеннолетия.
— Ты подарила? — переспрашивает мамаша, протягивает руку и берет портсигар у супруга. — Довольно дорогие ты делаешь подарки.
— Вовсе он не такой дорогой, — говорит Ингрид и слегка краснеет, словно боится, что мать сейчас спросит, сколько она за него заплатила.
Но мамаша отдает мне портсигар, не углубляясь в дальнейшие подробности.
— Как давно вы знакомы с моей дочерью? — спрашивает она меня, словно какая-нибудь герцогиня — садовника, который пришел наниматься по рекомендации. Я даже жду, что она прибавит: «Браун», но она предпочитает никак меня не называть и придерживается этого весь вечер.
— Вообще-то мы знакомы довольно давно, но подружились примерно полтора года назад.
— Подружились! — говорит она, и ее маленький ротик кривится. — Вы, вероятно, отдаете себе отчет в том, как это должно было расстроить отца Ингрид и меня.
— Конечно, это должно было вас расстроить. Вполне понятно. — Я стараюсь изобразить раскаяние, и сделать это мне не так уж трудно, так как я чувствую себя глубоко несчастным.
— Я полагаю, что ваши родители тоже имеют свое мнение на этот счет?
— Ну да, конечно... то есть...
— И я полагаю, что они, разумеется, взваливают всю вину на Ингрид и утверждают, что это она вас завлекла?
— Ну нет. Я бы этого не сказал.
— Так вот, я хочу довести до вашего сведения, что, по нашему мнению, Ингрид тут почти совсем не виновата. Я знаю, как воспитывалась моя дочь, и знаю, какая она скромная девушка. Она могла себе это позволить только под очень большим давлением с вашей стороны.
