Моё увлечение сошло на нет – человек растворился, будто и не было, когда я написала ему: «Я в психушке. Не хочешь меня навестить?», а он не ответил. Я была уверена, что он бросит всё и приедет. Я бы на его месте так и поступила. Но он даже не ответил. Даже грустный смайлик не поставил. Это просто не укладывалось у меня в голове. Я чувствовала досаду и смутное удовлетворение.
А поэт ответил. Я вспоминаю, как он пил молоко прямо из пакета и говорил: «Не сомневаюсь, что, когда придёт время, ты снова в меня влюбишься». Перебираю в голове детали наших первых экстравагантных свиданий – как он прятался под кроватью у меня в комнате, когда домой неожиданно возвращалась мама. Я оттолкнула его, как недоступная героиня из чёрно-белых фильмов, но случилось всё в точности так, как он предсказал.
Он ответил грустным смайликом на мою сториз и спросил: «Как жизнь?»
«Лечусь от РПП», – написала я.
«РПП – это серьёзно, сам с этим сталкивался».
Вскоре мне пришлось вспомнить, что такое стационарный телефон и как им пользоваться. Каждый разговор с мамой начинался одинаково:
– Ну как ты, дорогая?
– Ну как-как, мам? Как в психушке!
Мне казалось это забавным и до сих пор кажется, хотя я чувствую укол вины, когда называю свою клинику психушкой.
Она пугает только до тех пор, пока ты там не окажешься. Это обычное здание. Там есть и пол, и стены, и окна, и крыша. И кухня, и столовая, и спальни, и комната досуга, почти как в санатории или в пансионате. Там есть кое-что ещё – безусловная любовь и принятие.
Я бы дала вам адрес, чтобы вы сами поехали туда, прошли через парк, посидели на лавочке и попытались вообразить, что происходит внутри. Вы бы убедились, что там нет ничего страшного.
Одно время я страстно пыталась докопаться до причин. Откуда это взялось? Что запустило болезнь? Почему это произошло со мной? В стационаре я узнала, что нельзя выделить какую-то одну причину, их может быть много, до сотни. Чтобы болезнь запустила свой механизм, в одном человеке должны сойтись три фактора – биологический, психологический и социальный. В современной медицине такой подход называется биопсихосоциальной моделью. У меня всё сложилось идеально.
Мне было тяжело это принять, но причины как таковые не так важны. Важно сосредоточиться не на поиске причин, а на выздоровлении. А это куда сложнее.
Каждое утро в шесть часов медсёстры будят нас криком: «Температура! Давление! Температура! Давление!», да так громогласно, что проигнорировать невозможно. Мы поднимаемся из постелей и идём на зов. Перед сестринской выстраивается сонная шеренга. Если температуру можно измерить быстро электронным градусником, то на давление уходит куда больше времени. Вялая ото сна, я забываю поздороваться с девочками, пожелать доброго утра, просто молча жду своей очереди. После «температуры!», «давления!» мы снова расходимся по палатам и спим до восьми утра, когда откроется душ.
Перед завтраком и вечерним кефиром нам разрешалось включить телевизор. На нём было много каналов, но те девочки, которые оккупировали пульт, переключали только между музыкальными программами и реалити-шоу. Я, если удавалось перехватить пульт, включала новости. Лучше бы я это не делала. Они были похожи то ли на постапокалиптический фильм-катастрофу, то ли на фантастический боевик. Мы были так далеко от этого. Я была так далеко от этого.
Каждый день я надеялась, что к нам не положат никого нового. Каждую новенькую я ревновала. К врачам. К Ане. Конечно, я знала, что анорексия приобрела масштаб эпидемии. И мне нравилось к месту и не к месту приводить угрожающую статистику: каждые 52 минуты в мире от РПП умирает один человек. Анорексия – самое высокое по смертности психическое заболевание. Самое высокое, чем все другие, вместе взятые. Ни от шизофрении, ни от депрессии не умирает столько людей, как от анорексии. Я хвасталась, будто это моё достижение, и заглядывала в глаза каждому, пытаясь отыскать там вопрос: «А ты тоже можешь умереть?» Конечно, я только этим и занимаюсь!
Но только не в стационаре. Там мы проводим всё время в основном за едой. На самом деле распорядок дня подчинён правилу трёх – три полноценных приёма пищи и три перекуса, но, когда говоришь «шесть» – это звучит куда более устрашающе. Не больше трёх часов между трапезами. Еда для радости тоже положена три раза в день.
На третий день, когда после завтрака еда тяжёлым комом, хотя я съела далеко не всё, что было на тарелке, упала в желудок, я впервые осознала, что́ потеряю. Потеряю все свои золотые монеты, всю вымученную за двенадцать лет ценность. Мой хедж-фонд лопнет, как пузырь мыльной пены.
Просыпаясь в благословенной темноте – ещё очень рано, и все, кроме меня, спят, – я всё ещё ощущала кости под кожей и радовалась, радовалась. Продолжала проверки тела – рассматривала тонкое запястье, ощупывала тазобедренные кости, впадину солнечного сплетения – это всё, что худого у меня осталось. Потом солнце заполняло длиннющий коридор, вдоль которого расположены палаты и обеденные столы, как нас заполняли едой.
