Я уже говорила, что справлялась с едой быстрее всех? Я старалась растянуть этот процесс, но у меня никогда не получалось. Блюда сменяли одно другое. Я поспешно проглатывала суп, хлеб и второе. Довольные санитарки всегда у меня первой забирали поднос. В их глазах читалось одобрение. Я сидела перед пустым столом и злилась на себя.
Я ела гречневую кашу с молоком, запеканку с черносливом, хлеб с маслом, гороховый суп, гуляш с картофельным пюре, винегрет, макароны с подливой, пшёнку, яблоки, колбасу, омлет. Я ела жареную картошку, салат с капустой, овощное рагу, манку, банан, чай и хлеб, мясо, рассольник, рис, зелёный горошек. Я ела щи, картофельную запеканку, овсянку, рыбные котлеты, сосиски, кукурузную кашу, чай, цикорий, какао, паштет, вермишель.
Я ела и плакала. Плакала, что набираю вес и набираю его слишком быстро.
Каждый день в палатах проводят обыск. Шмон, как говорят мои гоповатые соседки.
– Бля, опять шмонали? Все шмотки теперь мятые.
Я молча удивляюсь, где молодые девушки набрались таких слов.
Ничего личного, просто так положено. Но что они ищут? Я думала, это просто формальность, пока не увидела – девочкам есть что прятать: непроглоченные таблетки, конфеты, пакетики соли.
Вся эта суматоха мне страшно нравилась, наверное, потому, что мне было не о чем волноваться. Я правил не нарушала, зарядку больше не делала и жаждала получить одобрение.
Действительно важное и волнительное событие в стационаре происходило по вторникам – это еженедельный обход. Консилиум врачей. Кульминация недели. Единственное, что разграничивало однотипные будни, после чего всё возвращалось к прежней рутине. Всю неделю мы с нетерпением ждём очередного обхода, надеясь, что нам назовут заветную дату выписки. В этот день мы тянем бумажки с номерами, чтобы распределить последовательность, кто за кем пойдёт. Идти первой страшно, но больше не повезет тому, кто вытянет последний номер – на последних в очереди пациентов остаётся мало времени.
День за днём пейзаж менялся, правда, очень медленно. Листья на деревьях краснели и опадали, гнили на осеннем солнце. За окном шла стройка. Мужчины бесшумно поднимали в воздух и перетаскивали тяжести. В их руках были инструменты. Мы, и я, и они, занимались монтажом. Они строили новый корпус, а я – хрупкий шалаш на руинах прежней жизни.
Я ждала, когда еда начнёт приносить успокоение. «Это обязательно произойдёт, как по щелчку», – говорила моя психолог. Как только я стану есть достаточно, то перестану тревожиться о теле. Я ей верила. Верила каждому слову, но успокоения не было, пока в какой-то момент я не почувствовала, что во мне зашевелилось что-то человеческое. Сначала робкий шёпот, потом он становился всё настойчивее и громче. Я услышала отголоски того, что называют голодом.
Несколько дней я вприпрыжку с глупой улыбочкой неслась к столу, когда нас звали есть. После завтрака я поджидала диетолога, чтобы сказать ей: «Кажется, я не наедаюсь на ОВД[12]».
Я ожидала увидеть удивление на её лице или даже осуждение: «Как можно не наедаться на ОВД?», но её лицо озарилось улыбкой, как если бы при других обстоятельствах я сказала: «У меня будет ребёнок».
– Ты хочешь перевестись на ВКД? – спросила она.
ВКД – это стол со специальной высококалорийной диетой. Я кивнула. Она сразу дала указание санитаркам и медсёстрам.
– С этого дня Соня на ВКД.
– С этого дня? Так быстро? – изумилась я.
– Ну а когда?
Действительно, а когда? Ерундовое событие, но для меня оно казалось огромным. Ничего огромнее перевода за стол с максимальной калорийностью в моём мире не существовало.
Страх растекается по телу, но я сама попросилась. Сижу, как клеточное ядро, в центре стола, и все те, кто напротив и по бокам, заглядывают в мою пустую тарелку. Пытаюсь не сосредотачиваться на том, что еда уже закончилась, что сегодня, кроме кефира перед сном, я больше ничего не смогу съесть. Когда появляется медсестра с конфетами, с соседнего ряда столов раздаётся душераздирающий крик:
– Давайте нам конфеты первым! Они на ВКД и так много жрут!
Кого-то задела эта грубость. Девочке, которая это сказала, пришлось извиняться, но после официальных извинений она пыталась выяснить, кто же нажаловался на неё врачам. Она ходила между столами, когда мы ждали вечерний кефир, и всё повторяла, отчасти давая волю раздражению, а отчасти – с целью вновь привлечь к себе общее внимание:
– Кто донёс? Признавайтесь! Кто донёс? – Её лицо кривилось, как у новорождённого младенца.
– Меня триггернуло, но не сильно, – ответил Слава, который уже давно ничего, кроме еды для радости, не ел.
– Я же просто пошутила! – сказала она.
Меня порядком раздражали её диктаторские замашки.
– Можешь хоть до утра орать, но никто не признается, – сказала я, и она, вероятно, подумала, что это я донесла на неё.
