Кое-какие деньги из обещанной суммы уже достал, остальные – вот-вот на подходе. Так что, как видишь, от моей суеты есть хоть какая-то польза.
После дикой жары везде дожди. Думаю, и в твоих теперешних краях – тоже, а ведь там нечем другим заняться, кроме как подольше бывать на воздухе. Значит, сидишь, наверное, у окошка и смотришь на дождь?
Милый мой, постараюсь числа 17–18 сентября оказаться в Москве. Если вдруг произойдет непредвиденная задержка, обязательно отзвоню. Но, по моим предварительным подсчетам, меня должны отпустить в это время дня на три-четыре, а то и больше.
Думаю о тебе. Скучаю. Люблю. Но что-то не получаю от тебя таких же импульсов… Может, у тебя все не так?
P.S. Звонил Лене, узнал, что она едет к тебе. Задержал отправку письма, чтобы передать с ней. Лена сказала, что от тебя пришло ей письмо. Сейчас буду в Ленинграде, зайду на Главпочтамт – может, и мне что-нибудь перепадет?
Целую тебя нежно, мой хороший.
P.S. Мой родной, я тебя очень, очень, очень люблю!..
Веди себя хорошо, любимая!..»
Однажды режиссер Ашкенази пригласил меня сняться в своей картине, в которой главные роли играли В.Алентова и В.Меньшов. Если бы не нужда в деньгах, я бы отказалась: очень тяжело было уезжать даже на три съемочных дня. Перед вылетом встретились с Лёней.
– Нинча, я умру, если ты уедешь. Не бросай меня, не уезжай.
– Лёнечка, три дня пролетят быстро, всего ведь три дня, а я хоть немного смогу заработать…
– А как мне тут без тебя?.. Ну хорошо, раз так решила. Ты прилетаешь через три дня, у нас в театре как раз будет выходной. Встречаемся в театре, поднимешься на второй этаж, я буду тебя там ждать.
Мы расстались, и я улетела на съемки. Уж не знаю от чего – от тоски ли или от чего-то еще, – у меня вдруг поднялась в самолете температура. С жутким настроением – хоть лети обратно в Москву – я прилетела на съемки, встретилась в гостинице с Верой и Володей. По-моему, выпили – мне нужно было расслабиться. Меня трясло, и я, больная, истерзанная понятными чувствами, со слезами и соплями сразу вылила им свою тоску. Я ревела, меня утешали. У меня не было сил держать в себе губительный груз страданий. Рассказала, отчего слезы.
Единственно утаила, кто был причиной моих слез: имя Лёни было моим секретом. Это как в детстве, когда счастливым образом мы, дети, находили цветные стеклышки и зарывали их где-нибудь в тайном месте во дворе и потом каждый день разрывали и смотрели сквозь каждое на солнце. И мир был каждый раз разный, особенно красив он казался сквозь розовое, а таинственно-тревожным – сквозь сине-фиолетовое. И этот чудесный клад назывался «секретом». Таким секретом для всех был мой Лёня.
Три дня тянулись, как три месяца. Но вот последний день съемок, и я наконец-то лечу в Москву, где меня очень ждут, и как я это чувствую! Только вошла в квартиру – звонок. Знаю – Лёня. Забарабанило сердце, поднимаю трубку и – родной голос: «Я тебя уже давно жду, беги скорей в театр». Лечу на свидание. Не верится: неужели сейчас – вот уже скоро – увидимся. Первый этаж… второй этаж… коридор… и справа грим-уборная. Надо взять себя в руки – взяла, открыла дверь и – победоносно вошла. Через секунду мы уже обнимались, едва закрыв за собой дверь, и попробовал бы кто-нибудь оторвать нас друг от друга. Долго стоим обнявшись, и Лёнин шепот мне на ухо:
«Нинченька, родная, пожалуйста, не уезжай так надолго». Но я опять уехала, и были другие три дня.
5-го, после спектакля, Лёня с Хмелем пошли в Дом кино, в ресторан, откуда позвонил мне:
– Не могу говорить…
Перебиваю:
– Зачем тогда звонишь? Позвони, когда сможешь.
– Позвоню попозже.
Через 1–2 минуты:
– Не совсем могу…
– Ну что за бред, Лёня! Сегодня уже не звони – поздно. Пока.
(Бросила трубку.)
Л.: Что за трагический тон?
Я: Он не к тебе относился – я поругалась с сыном.
– А что вчера? Почему не стала говорить?
– Ты не мог.
– Через минуту уже мог, и что за тон?
– Потому что мне показалось обидным то обстоятельство, что ты отказался мне помочь, написать 15 строк, которые отняли бы у тебя не больше 20 минут.
(Крик, ор: «У меня столько работы… я все для тебя… морда бесстыжая». Трубка брошена. Я просила написать «шапку» для композиции о Пушкине – для меня и Шуляковского.)
«Морда бесстыжая»… впервые слышу оскорбление в мой адрес. Как мог?! Сразу стал чужим, хотя «морда бесстыжая» меня рассмешила.
Я у Иры с Володей[24]. Выпивали. Что бы я без них делала? Из их окон видны его окна. Ночь. Окна горят… работает…
Не хочу! Не нужен! Не дорог!
Не слышу тебя, Кассиопея. Сухая, «как каменная глыба: меня выдоили».
Молчал ровно 20 дней. Телефонный звонок около 12 ночи. Подняла и бросила трубку.
Все утро не смолкал телефон. Трубку не поднимаю. В 2 часа дня улетаю в Евпаторию с Л.Терещенко[25] и ее подругой за здоровьем и, главное, от него.
Последняя неделя – сны: переживает, ищет.
(В Евпатории чья-то мама работает в больнице, где мы будем делать кое-какие процедуры, есть траву, овощи, фрукты.)
