— Как внебрачную? — Эта новость, как громом, поразила меня. Даже рассказ про Майо не так на меня подействовал. То, что мама отличается нетерпимостью и иногда пытается манипулировать людьми, я знала. Она сама от этого страдает, но ничего с собой поделать не может. Жертва собственного ужасного характера.
— Тетка умерла, не то бы я расспросила. Я часто ее навещала, мы много говорили о прошлом. Я и о своей семье кое–что узнала. Однажды тетя спросила: «Как поживает «твоя несчастная подруга?»” Я поняла: речь идет об Альме, но ответила, что не в курсе. И она сказала: «Рано или поздно, эта твоя подруга узнает, что ее мать поплатилась за свои удовольствия». У тетки был Альцгеймер, поэтому я не придала значения ее словам. Но если ты с таким животом приехала сюда, чтобы расследовать историю тридцатилетней давности, лучше рассказать тебе все, что я знаю, пусть это кажется неважным. Выпьешь со мной капучино?
Микела отряхивает сзади свою куртку, и теперь я протягиваю ей руку, чтобы она помогла мне встать.
— С кем, по–твоему, я еще могу поговорить? Мама упоминала Лауру Трентини, но, насколько я знаю, она здесь больше не живет. Мы сможем увидеться, когда у тебя будет время? — спрашиваю я.
Значит, мой живот она заметила. «С таким животом… ” — сказала.
— Лаура вышла замуж за американца, кажется, у меня есть ее телефонный номер, но, думаю, ей нечего тебе сказать, они с Альмой не были подругами. Кроме меня, у Альмы вообще не было близких друзей. Конечно, мы можем увидеться, если хочешь, поужинаем вместе. К себе не приглашаю, дети будут мешать, нормально не поговорим. Завтра идёт?
— Завтра — отлично! А один из ваших друзей по фамилии Бенетти?
— Он никогда не был нашим другом. Умер он лет двадцать назад, умер от СПИДа, — резко отвечает Микела. — Ты куда сейчас? — спрашивает она и заказывает в баре два капучино.
— Не решила, то ли в библиотеку — полистать старые газеты, то ли в Алмазный дворец. Мне посоветовали посмотреть там одну выставку…
— Кто посоветовал?
— Комиссар Д’Авалос, знаешь его?
— Наслышана, — с улыбкой отвечает Микела.
От кого, интересно? От подруги? Пациентки? Чувствую укол ревности, кто бы мог подумать! Я даже Лео никогда не ревную.
— А на кладбище, к деду и бабушке, не пойдешь?
— Пожалуй, с этого и начну, ты права.
— Грустно смотреть на беспризорные могилы. Я иногда прохожу мимо, когда иду навестить тетку, — у твоих никогда не бывает цветов. Завтра позвоню, скажу, где поужинаем, и, может, вспомню, кто бы мог тебе помочь.
— Спасибо, Микела. Я ничего не узнала о тебе, даже не спросила, сколько лет твоим детям…
— Завтра расскажу. И спасибо за капучино, я, как всегда, без денег…
Она собирается уходить, но потом останавливается, оборачивается и говорит, глядя мне прямо в глаза:
— Знаешь, как зовут главную героиню в фильме, что идет в «Аполлоне» сегодня вечером?
— «Цель номер один»? Я смотрела, хороший фильм, но, как зовут героиню, не помню.
— Ее зовут Майя, — говорит Микела. — Представляешь, какое совпадение!
И уходит, а я остаюсь там, где мы встретились утром — у розоватого мраморного грифона. Провожу рукой по его гладкой холодной спине: интересно, сколько раз к ней прикасался Майо?
Франко старше меня на двадцать лет, однако он никогда не относился ко мне по–отечески, с пониманием и заботой, скорее, он меня терпел.
Сначала нас накрыла влюбленность, но в те первые страстные месяцы мы так и не стали настоящей парой, мы просто всецело отдались чувству. Он был моим профессором, мне казалось, он все знает, все может.
Я была молодой, сумасбродной, горячей. Боль разрушительна для любви: ты становишься человеком, который жалеет только себя, считаешь, что тебе все должны, не умеешь любить. Принято думать, что страдание — это путь к взрослению, но, по–моему, тот, кто в молодости много страдал, никогда не становится взрослым.
Когда я задумываюсь, что именно испортило мне жизнь в юности, то затрудняюсь сделать выбор между горечью утрат, злостью и страхом.
Но самое ужасное случилось потом и продолжается поныне.
От отца мне досталась — хоть и в легкой форме — болезнь, которую я всегда презирала. У меня тоже склонность к депрессии.
Я балансирую на краю пропасти и вынуждена каждый день придумывать, как победить беспокойство и тревогу. Стоит остановиться, мрачные мысли сжимают голову плотным кольцом. Я боюсь, что на нас обрушатся несчастья, что Антония будет страдать, и я вместе с ней. Что всем будет плохо, наступит конец, я заболею и умру в одиночестве.
Страх боли подчас страшнее, чем сама боль.
Когда ты страдаешь, когда борешься с кошмарами ночью, когда днем от страха крутит живот, есть надежда, что это пройдет. Но боязнь страданий — хроническая инфекция, к ней не вырабатывается иммунитет, вылечиться от нее невозможно. Бывают короткие передышки: студенты с горящими глазами, смеющаяся Антония, интересный фильм, захватывающая книга. Мгновения. У меня нет центра, нет равновесия, нет уверенности, я не умею защищаться, у меня есть только сила, которую я черпаю в том, что мне пришлось пережить. И страх, постоянный страх.
