— Она делает вид, что все хорошо, хотя это не так. Совсем недавно я узнала об исчезновении Майо и самоубийстве дедушки: раньше мама никогда об этом не рассказывала. Я знала только, что все умерли. Сейчас я многое понимаю, даже понимаю, почему мама все время такая задумчивая. Я приехала в Феррару, чтобы узнать больше, чтобы разобраться. Могу я спросить, как вас зовут? — теперь, когда я сказала правду, я больше не могу думать о ней как о старушке с собачкой или сестре префекта.
Смотрит на меня любезно. Благородная — вот верное для нее определение.
Я вдруг понимаю, что не перестаю мысленно описывать реальность, как будто пишу книгу, даже в самые значимые моменты своей жизни. Особенно в значимые моменты. Словно это может защитить меня, сдержать натиск реальности. Может быть, поэтому я и пишу — чтобы не подпускать к себе реальность, обуздать ее. Дистанцироваться и рассказывать — помогает не принимать все близко к сердцу, не бояться. Эта женщина немного меня пугает.
Я чувствую, что услышу сейчас какой–то важный рассказ, что волны воспоминаний уже уносят ее далеко…
— Меня зовут Лия. Моего брата звали Джордано. Альма, твоя мама, была яркой личностью, много читала. Очень нравилась Давиду, моему сыну, только она и знать о нем не желала. Он был для нее слишком бестолковым, — говорит с едва заметной улыбкой.
— Судья? Бестолковым?
— Ну да, вроде того. Он занимался фехтованием, выступал знаменосцем на Палио — вот его увлечения. А твоя мама была интеллектуалкой, — теперь она улыбается открыто.
— Да уж, и осталась.
— Он увлекался политикой, был среди бунтарей. Однажды рассказал мне, что, когда захватили лицей, Альма выступила с речью против консерватизма ИКП[17], да так, что стены в классе дрожали.
— Представляю!
Альма терпеть не может систему. В университете она так и не сделала карьеру, осталась в должности доцента, несмотря на все свои научные публикации. Отец в ее возрасте был уже профессором, но он, в отличие от мамы, конформист.
Я так и вижу, как она, семнадцатилетняя, произносит пламенную речь перед большим собранием и обвиняет всех в косности и лени. Не думаю, что она сильно ошибалась, просто ее манера высказываться отпугивает людей, в итоге она сама же оказалась замкнутой в тесном мирке своего факультета.
Лия совершенно спокойна, и я решаю действовать открыто:
— Не могли бы вы сказать, что за ошибки сделал мой дедушка? Я пытаюсь понять, что случилось с Майо… то есть с Марко. Мне нужна любая информация.
— Я знаю, что его звали Майо. Они жили напротив. Когда Давид был маленьким, они играли вместе с Альмой и Майо… Нельзя! — бросает она Мине, которая снова начала лаять. Затем продолжает, понизив голос: — Джакомо сделал выбор, который, на мой взгляд, ни к чему хорошему не мог привести: он крестился, чтобы жениться на Франческе.
Сказав это, она встает, идет к буфету, достает оттуда пакет с кормом, насыпает в миску собаке. Кажется, Лия смущена. И я тоже.
Мой дедушка — еврей, перешедший в христианство? Почему же мама ничего не рассказывала? Она не могла не знать об этом, хоть это и случилось задолго до ее рождения. Кажется, как–то она говорила, что ее родители были не слишком религиозны, не атеисты, конечно, как она и Франко, но почти. Ничего не понимаю…
— Это серьезная ошибка, перейти в христианство, да? Вы тоже еврейка? Простите мое невежество, я ничего не понимаю в религии, родители меня даже не крестили…
— Я — еврейка, да. Но не слишком соблюдаю обряды. Разве что Пасха, когда приезжает сын, потому что одной… Послушай, Антония, может быть, ничего страшного нет в том, чтобы перейти в христианство, чтобы обвенчаться в церкви с женщиной, которую любишь, если для нее это так важно, а ты — не слишком ревностный иудей, но если с тобой случилось то, что случилось с Джакомо… тогда да, это серьезная ошибка.
— А что с ним случилось?
Она качает головой, и лисичка вместе с ней.
— Не могу поверить, что ты ничего не знаешь. Это же были твои прабабушка и прадедушка.
— Расскажите мне, пожалуйста!
Мина молчит, будто чувствует напряжение, которое вдруг заполнило все пространство. Лия Кантони вздыхает и встает, как для исполнения важного обряда. Смотрит прямо на меня и медленно начинает:
— Родители твоего дедушки были среди тех феррарцев, которых арестовали в сорок четвертом, отправили в Фоссоли, а потом рассортировали по нацистским концлагерям. Твой прадед, Амос, погиб в Маутхаузене, а твоя прабабка Анна вместе с дочерью Ракеле — в Равенсбрюке. Джакомо было девятнадцать, он в тот момент находился за городом, в усадьбе на По, поэтому его не нашли. Он спасся. Конечно, это не его вина, напротив. Но если вся твоя семья уничтожена, память о ней нужно чтить. Нельзя забывать, нельзя иначе. Мне жаль, что пришлось рассказать тебе об этом.
Лия берет со стола поднос с пустыми стаканами и ставит в мойку. Потом садится в свое кресло, подальше от меня.
