Забавно, что она говорит о себе во множественном числе, но я тоже думаю о них так: Лия и Мина.
— Здесь рядом, на проспекте Джовекка. Не хотелось вас беспокоить… Вы идете обедать?
Лия машет рукой, будто говоря, что еда для нее далеко не главное, и вдруг предлагает:
— Возьмем что–нибудь в той кондитерской? — указывая кафе на углу.
— С удовольствием, — соглашаюсь я.
Мы садимся за столик на улице, где прямо на булыжной мостовой сделан деревянный помост. Эта улица чуть шире, чем виа Виньятальята, и выглядит более оживленной. Тот тут, то там проезжают велосипедисты, и у многих, особенно у женщин, из корзинки торчат рогалики в бумажном пакете. Лия, заметив мой взгляд, поясняет:
— Это коппья, феррарский хлеб.
Сегодня не холодно, просто я слишком легко одета для ранней весны. Кроме платья на мне колготки и тренч, но он согревает плохо, даже палантин не помогает. От Лии это не ускользнуло, и она предлагает:
— Если тебе холодно, пойдем внутрь.
— Мне нравится здесь. Я закажу горячий чай.
— Я тоже, — кивает она.
Мина сидит рядом, под столом. Лия, привязывая поводок к ножке стула, замечает:
— Хоть в этом и нет необходимости.
К нам подходит официант — лысый, с черными усами.
— Что желает синьорина? — обращается он к Лие, склонив голову и указывая на Мину. Они знакомы, ну конечно, ведь Лия всю жизнь живет здесь.
— Миску с водой, спасибо, Apec!
Apec? Ну и имя!
— А вам, синьора? — Apec обращается ко мне. Теперь, с животом, я часто слышу это непривычное «синьора».
— Горячий чай и… у вас есть макаронная запеканка?
— Конечно, — отвечает Apec. — И вам тоже, профессор?
— Почему бы нет? — отвечает Лия.
Профессор?!
— Что вы преподавали?
— Латинский язык.
Никогда бы не подумала, ей больше подходит… математика.
— Здорово! — говорю я, чтобы что–то сказать. Лия смотрит на меня так, будто не понимает наречие «здорово», а может быть, просто думает о чем–то своем.
С каждой нашей встречей Лия Кантони становится любезнее. Может, ей начинает нравиться мое общество, или это я привыкаю к ее суховатой манере.
Официант с редким именем приносит нам белый чайник с чашками и две макаронные запеканки. Лия пользуется ножом и вилкой, и я делаю, как она, хотя до этого просто брала запеканку руками, — сейчас, по крайней мере, не обожгусь горячим соусом.
— Как вкусно! — вздыхаю я. — Не знаю, как я буду жить, когда вернусь домой, в Болонье так не умеют. Ада первым делом попросит макаронную запеканку.
Лия не задает вопросов, не спрашивает, кто такая Ада.
Мы едим и пьем свой чай в тишине.
— Можно ей дать? — спрашиваю я про кусочек, оставшийся на моей тарелке, Мина на него уже нацелилась.
— В порядке исключения, — отвечает Лия.
Мина довольна: кажется, ее симпатичная мордочка улыбается. Нужно задать Лие мучивший меня вопрос. Будь что будет, в худшем случае она просто промолчит.
— Лия… послушайте… я вам говорила, что пытаюсь найти хоть что–нибудь, что прояснило бы тайну исчезновения Майо, моего дяди. Вы… думаете, это как–то связано с отношениями между моей бабушкой и вашим братом?
По всей видимости, мой вопрос ее не смутил. Она ставит чашку на блюдце, вытирает рот бумажной салфеткой и отвечает:
— Отношения? Не было никаких отношений.
Как? Она сама говорила. Не могу же я рассказать ей все, что знаю от Луиджи, но, помню, и она об этом упоминала.
— Простите… вы же сами сказали, что это кольцо… — я поднимаю правую руку, чтобы показать сапфир на безымянном пальце, — принадлежало вашей маме. И что ваш брат подарил его моей бабушке. И что из–за этого вы перестали здороваться.
Лия отпивает глоток чая и наклоняется, чтобы погладить Мину.
— Молодчина, — шепчет она, может, потому, что Мина сегодня не лает.
Потом переводит взгляд на меня и продолжает:
— Мой брат был влюблен в твою бабушку Франческу, но она так и не… приняла его ухаживания. Осталась верна мужу.
Мина виляет хвостом, она нацелилась на тарелку Лии, где лежит еще половина запеканки.
— Когда твой дедушка Джакомо женился на Франческе, как я тебе говорила, из–за его крещения в нашей общине случился скандал. С ним перестали разговаривать. Они оказались… в одиночестве. Мой брат и твоя бабушка познакомились как–то ночью, когда нашей маме стало плохо и он пошел искать нужное лекарство. Твоя бабушка была очень добра, она открыла аптеку глубокой ночью и сделала все, что могла. Вот с тех пор они иногда общались. Мой брат… в какой–то момент… потерял голову. Он сам рассказал мне об этом. Сказал, что понимает ее мужа, который крестился, чтобы жениться на ней. И что он поступил бы точно так же. Что она — необыкновенная женщина. Мы с ним еще поспорили. Нашей мамы к тому времени не стало, и брат собирался переехать в Рим… из–за твоей бабушки. Чтобы больше не видеть ее.
Но… как? Как же так? А тетя Микелы? А Луиджи? Ведь Луиджи уверен: сам префект сказал следователю, что Майо — его сын.
Лия между тем продолжает:
