На кресле свалены свитера, майки, колготы, домашняя одежда. Именно то, что мне надо. Вынимаю из кучи носки, трико, свитер. Трико слишком длинное, а свитер обтягивает живот, но зато тепло и удобно. Так и лягу спать.
Третий час ночи. Иду мыть руки, а потом к Франко на кухню. Он заварил ромашку: на столе две чашки и коробка с печеньем.
— Будешь молоко? — спрашивает он. — Горячее молоко с медом?
В детстве мама готовила мне молоко перед сном. Обычно я мало ела за ужином, а потом в постели просила поесть.
Франко говорил: «Уже поздно, какая еда!» А Альма отвечала: «Да, но голодная она не уснет, я сделаю ей горячее молоко».
Горячее молоко было предлогом похрупать печенье, и они оба знали, точнее, мы все трое об этом знали.
— Пожалуй, да, — отвечаю я.
Я так устала, у меня совершенно нет сил, и я до конца не верю, что все это происходит со мной, но не отчаиваюсь. Молча съедаем все печенье из коробки, я — с молоком, он — с настоем ромашки. Обнимаемся.
— Идем спать, папа.
— Да, да, конечно.
И никаких цитат из «Энеиды». Впервые вижу отца таким.
Смотрю ему вслед, он идет в комнату, которая раньше была моей, за ним бежит Рыжик. Я ложусь в мамину постель, простыни хранят ее запах — французские духи с ароматом туберозы, одна из немногих ее слабостей.
Думаю об Аде. Как бы мне хотелось, чтобы все поскорее закончилось, и я могла бы сосредоточиться только на моей девочке. Сегодня начинается отсчет двадцать четвертой недели. «Ты весишь уже восемьсот граммов… Расти, кроха» — говорю я ей и проваливаюсь в глубокий сон.
Проснувшись, несколько секунд соображаю, где я.
В квартире тишина, слышно лишь приглушенное тиканье невидимых часов. Кое–где, как у моих родителей, еще остались механические часы, которые часто спрятаны в ящиках стола, например.
Ощупываю ночной столик в поисках своего мобильного телефона и неожиданно нахожу телефон Альмы: она оставила его, значит, уходила ненадолго или просто забыла. Телефон выключен, я не знаю ПИН-кода, иначе посмотрела бы, кто звонил ей перед уходом, — это могло бы прояснить ее намерения.
В моем телефоне два сообщения. Первое отправил Лео в семь утра: «Задержан киллер, мелкая сошка. Посплю пару часов. Звонил в больницу, все в порядке, она будет в реанимации до позднего вечера или до завтра. Люблю тебя». Другое — от Луиджи, короткое: «Я знаю, если нужно, я здесь».
Как же он узнал, интересно?
Ну, конечно, он же полицейский, он все знает. Встаю и первым делом иду в туалет. Ада проснулась, брыкается. Папа на кухне при полном параде, готов уходить. На столе — кофейник и чашка.
— Доброе утро, ты куда?
— В клинику. Я сварил кофе. Как ты?
— Лео сказал, что мама будет до вечера в реанимации.
— Все равно, лучше я поеду, подожду там, почитаю книжку. Ты справишься одна?
— Поеду за вещами в Феррару, я все бросила там. К ужину вернусь.
— На чем поедешь?
— На поезде. Это меньше часа, но если хочешь, останусь с тобой.
— Зачем? Сторожить мой хладный труп? Не представляешь, дорогая моя, как я намаялся с ней, с твоей мамой.
— Вижу, тебе лучше.
Кажется, он снова стал самим собой, хотя словечко «маяться» я слышу от него впервые.
— Лео прислал сообщение, арестовали человека, который стрелял. Интересно, что Альма там делала, папа?
— Может, встречалась с кем–то из студентов, с подругой… совершенно не представляю.
— Подожди, я схожу в туалет, выпьем вместе кофе. У тебя есть обычная вода?
— Только из–под крана. Иди, я подожду.
Вернувшись, застаю Франко за чтением болонской газеты, кофе налит в стаканы для воды.
— Что пишут?
— Вот что: «Сбит пешеход — пятидесятилетняя, преподаватель университета, проходящая мимо бара в тот момент, когда выстрелом был убит молодой человек, уроженец Сан — Ладзаро. Потерпевшая находится в удовлетворительном состоянии».
— Знаешь, папа, она не случайно там оказалась.
— Почему ты так думаешь?
— Ну, так. Лео расследует преступление, самое серьезное в Болонье за последние лет десять, все газеты пишут о событиях в Пиластро. Альма в этом районе никого не знает, никогда здесь не была, но случайно проходит как раз перед тем баром, где совершено четвертое убийство?
— Не могу придумать никакого объяснения. А ты что скажешь?
— Я тоже ничего не понимаю, но только это не случайно.
— Мы всё узнаем, когда Альма придет в себя.
— Какой ужасный кофе!
— Обычно мама варит… Я пойду, Антония. Мне будет спокойнее, если я ее увижу.
— Если что–то узнаешь, позвони мне. Кстати, ты не знаешь ПИН-код ее мобильного?
— Нет.
— Она его оставила дома.
— Такое и со мной бывает.
— Сейчас не забудь!
— Антония?
— Что?
— Ты в порядке?
— В полнейшем.
— Вижу. Ты — как она.
— В смысле?
— Твоя мама переживает из–за экзистенциальных проблем, но, когда возникает конкретная опасность, она превращается в амазонку.
— Да, это правда, в детстве…
Он прерывает меня:
— Все, что ей пришлось пережить… другой бы на ее месте сломался, а она, несмотря ни на что, тебя вырастила. Ты ведь знаешь, что амазонки уродовали себе грудь, чтобы удобнее было сражаться… Была у них такая склонность к членовредительству. Ну, я пошел.
— Подожди…
— Что?
