Мартин перелистывал газету, прихлебывая без всякого удовольствия кофе. Он встал с тяжелой головой — так и не смог заснуть мосле произошедшего накануне. И думать ни о чем другом он тоже не мог. Он пролежал в постели ровно столько, сколько, по его мнению, нужно было, чтобы все выглядело так, будто он провел всю ночь дома. Потом встал и почти побежал в ванную. Принимая душ, он отчаянно тер себя губкой и истратил целый кусок мыла, опасаясь, что Фьямма почувствует запах чужого пота. Все утро он был необыкновенно молчалив, избегал любых разговоров: боялся, что его выдаст голос — даже ему Мартин теперь не мог доверять. Он не умел лгать. К тому же, как всякий влюбленный, он стал безрассуден. И потому решил как можно скорее отправиться в редакцию, погрузиться в подготовку колонки новостей и на время забыть обо всем остальном.
Фьямму не могло не интересовать, где провел ночь Мартин, но гораздо больше ее мысли были заняты другим: она вспоминала переулок Полумесяца. Думала о каменных женщинах. Строила предположения о том, где сейчас может находиться та замечательная скульпторша, что создала их. Фьямме очень хотелось познакомиться с ней, спросить, отчего ее работы именно такие, разобраться, откуда у нее в душе эта опустошенность. А вместо этого она заговорила о своих проблемах с незнакомцем. Фьямма снова вспомнила ночную прогулку. Снова зашагала по пустынным улицам, повторяя в памяти тот путь, что проделала накануне, когда услышала голос мужа — он хотел показать ей статью, которая, как ему казалось, должна была заинтересовать Фьямму: речь в ней шла о той самой выставке, на открытии которой Фьямма побывала накануне (Мартин помнил, что они с женой об этой выставке говорили и он даже обещал принести пригласительные билеты, а потому оставил ей эту страницу, а сам углубился в чтение экономических новостей ), и называлась она "Женщины Давида Пьедры: равнодушных не было".
Фьямма почувствовала, что краснеет. Так, значит, она всю прошлую ночь разговаривала с автором удививших ее скульптур, не подозревая о его авторстве и приписывая это авторство неизвестной женщине. "Невежда, идиотка! — думала она. — Вот он, должно быть, веселился!"
Фьямма попыталась восстановить в памяти, о чем они накануне говорили, но вспоминала лишь собственные монологи. То немногое, что сказал тогда Давид Пьедра, было сказано с точки зрения художника. Теперь Фьямма понимала, почему он обращал внимание на то, в какие фигуры складывались их тени, почему умел взбираться на луну (какое удовольствие получила она от этого! Радовалась, как девочка) и интересовался тем, как выглядит лунная дорожка, если смотреть на нее сквозь проем в старой городской стене. Те качества, которые она убежденно приписывала женщине, были в полной мере свойственны этому удивительному мужчине. Как могла она не увидеть этого? Это ж надо — прочитать груды книг по психологии, столько лет изучать чужое поведение, раздавать советы направо и налево, чтобы сейчас, когда наступил час истины, когда нужно было применить все накопленные знания к себе самой, вдруг совершить такую промашку! Никогда ее опыт и знания не помогли ей решить ни одной собственной проблемы. Поэтому она не уставала удивляться, как хорошо у нее все получается с пациентками. Фьямма сложила газетный лист и спрятала его в сумочку. Потом поцеловала Мартина на прощанье, подавив в себе желание все же спросить его, почему он вернулся так поздно. Она уже взялась за ручку двери, когда услышала голос Мартина: он решил солгать жене и сказал, что накануне вечером возникла проблема с типографской машиной и ему пришлось эту проблему решать. Он не стал звонить Фьямме, чтобы не будить ее.
Фьямма закрыла за собой дверь успокоенная. В глубине души она надеялась, что Мартин придумает какое-нибудь объяснение. Его ложь помогла ей кое- как залатать очередную пробоину в их отношениях, заглушить растущее недоверие.
Она решила пойти на работу другим путем. Это было немного дольше, но она хотела повторить маршрут, по которому накануне возвращалась домой вместе с Давидом Пьедрой. Дойдя до стены, Фьямма остановилась у одного из проемов и долго смотрела на море, с удовольствием вдыхая утреннюю свежесть и вспоминая, как в детстве по вечерам убегала из дому, воображая себя художницей. Ей нравилось изучать текстуру материалов, нравилось трогать все руками. Она часто сидела на берегу, создавая недолговечные скульптуры из песка. А потом наблюдала, как волны, накатывая, постепенно и красиво разрушают ее творения, слизывая их кусочек за кусочком своими солеными языками.
