Фьямма совсем перестала ходить куда-нибудь и целиком погрузилась в работу, не только не испытывая от этой работы удовольствия, но почти ненавидя ее. Вечерами и ночами она вспоминала свою жизнь с Мартином и думала о том, что делают сейчас ее бывший муж и Эстрелья. Она не подходила к телефону — не хотела притворяться, что ничего не происходит, с деланым спокойствием отвечать на вопросы и интересоваться чужими делами, которые ее совершенно не интересовали. Она снова и снова перелистывала старые альбомы с фотографиями, пытаясь в них отыскать причину случившегося. Она то ненавидела бывшего мужа, то сгорала от любви к нему. Просыпаясь ночью, она искала его в постели, а не найдя, начинала перечитывать стихи, которые он посвящал ей когда-то в далекой молодости. Она разыскала пылившиеся на чердаке фотографии, которые они сделали вместе, когда пытались поймать объективом прекрасные мгновения. И оклеила этими фотографиями все стены в спальне.
Однажды на рассвете Фьямма увидела на подоконнике Апассионату и бросилась открывать окно — она совсем забыла о радостях голубиной почты. К лапке птицы был привязан туго скрученный листок. Когда Фьямма открыла окно, Аппассионата влетела в комнату и принялась, гулькая и хлопая крыльями, летать из угла в угол, словно хотела поиграть с Фьяммой, доставить ей немного радости, которой сейчас так мало было в ее жизни. А Фьямма, как ни старалась, не могла ее поймать. Так они и играли в кошки-мышки, пока Аппассионата не вылетела в коридор и не уселась на раму картины "Восемь роз" — куска испачканной кровью блузки, которая была на Фьямме в день памятного знакомства с Эстрельей. Фьямма тогда разглядела в расплывшихся пятнах крови сюрреалистический рисунок и вставила кусок блузки в раму. И вдруг Фьямма с удивлением увидела, что кровь с ткани совсем исчезла. Сейчас это был просто наклеенный на голубую бумагу кусок белой ткани с надписью золотом. Она посмотрела на пол и увидела крохотную лужицу засохшей крови. Фьямма не знала, сколько времени этому пятну. Она сняла картину со стены и принялась уничтожать ее на глазах у птицы: оторвала кусок ткани от паспарту, сломала раму, стерла надписи, сделанные ее же рукой, потом взяла ножницы и изрезала ткань в мелкие клочки, вымещая на ней всю ту ненависть, что накопилась после ухода мужа. Это был единственный предмет в доме, от которого Фьямма захотела избавиться.
Когда с картиной и вспышкой ненависти было покончено, голубка подлетела к Фьямме, чтобы та могла взять доставленное ей послание. Давид снова возвращался в жизнь Фьяммы. Написанные его рукой слова пробудили в ней чувства, забытые за последние месяцы. Он просил ее отказаться от добровольного траура. Приглашал ее совершить, как бывало раньше, прогулку к морю. Обещал повести ее в одно, без сомнения, знакомое ей место — в Пещеру ветра. Послушать ветер и попросить у него совета. Давид тщательно взвешивал каждое слово — он хотел убедить Фьямму прийти. Не мог больше жить, не видя ее. Он знал, что стоит им встретиться, и все будет как прежде.
Давид Пьедра тронул сердце Фьяммы деи Фьори. Она согласилась встретиться с ним в тот же вечер. На том же месте и в то же время, что и всегда. Аппассионата понесла новость на улицу Ангустиас.
И все же Фьямма немного сомневалась. Она не хотела, чтобы ее видели с другим мужчиной... по крайней мере пока. Фьямма сама не понимала, чего боялась. Она казалась себе вдовой, которая у гроба мужа кокетничает с тем, кто приносит ей соболезнования. Такое уж воспитание она получила. А в трудный момент нелегко отказаться от тех представлений о жизни, которые впитал с материнским молоком. Ей вспоминались слова матери: "Нужно не только быть хорошей, Фьямма, нужно еще и казаться хорошей", — и слова отца: "Жизнь убивает нас с рождения". Эту последнюю фразу Фьямма чувствовала особенно глубоко. Но сейчас она толковала ее по-другому — Фьямма ощущала, что начинает уставать от жизни. Все утрачивало смысл. У нее не было привязанностей: ни детей, которые нуждались бы в ней, ни мужа, который любил бы ее, ни матери, которая бы о ней заботилась, ни желаний, которые хотелось бы осуществить. Даже пациенткам она была не особенно нужна — они могли бы прожить и без Фьяммы. Даже та радость, которую давал ей Давид, угасла в тот день, когда Фьямма узнала об измене мужа. Начинался кризис, каких она прежде не знала. Депрессия, сужая круги, подбиралась к ней. Так кружит над добычей голодный гриф — еще немного, и вцепится в нее, разрывая на части.
Она шла на встречу с Давидом. Шагала медленно, преодолевая собственное нежелание. Она снова оделась в белое и отказалась от косметики, напоминая девственницу, покинутую на ложе первой брачной ночи. Каждая ступенька была для нее как Эверест. Закат казался незаконченной картиной — словно художник, который его писал, утомился и бросил работу. В былые времена Фьямма бросилась бы за фотоаппаратом, чтобы заснять это чудо, но сейчас краски заката ее не волновали: их замечают только люди, радующиеся жизни, а она словно ослепла, потому что душа ее отказывалась радоваться.
