И после чего получил направление уже незамедлительно.Работал он монтажником. Второй разряд, без права быть стропальщиком, так как удостоверения не имел; собирать и монтировать панельные двухэтажные дома, разгружать прибывающие на станцию вагоны с материалами, перекидывать лопатами тонны щебня, мерзнуть на дующем из тайги и набирающем на территории поселка скорость сыром и холодном мартовском ветру, носить по шатким качающимся настилам бетон и пробивать отбойным молотком штробы в стенах домов под водопровод и канализацию.Весна задерживалась, стояли, в основном, еще морозные дни, выданная уже по весеннему реестру спецовка не грела, небо хмурилось, ветер продувал насквозь, ребята, с которыми он приехал и которые теперь временно работали в одной бригаде с ним, посинев на холоде и нахохлившись, вобрав головы в плечи, опустив безжизненно, как плети, перед собой руки, занимали так называемую ими «забайкальскую стойку» и, простояв так некоторое время и закостенев окончательно, бежали отогреваться в теплушки. И там, несколько оттаяв, утирая носы и протягивая руки к жару электрических «козлов», роптали на эту начинающуюся для них «таежную» жизнь.Один из них даже сбежал домой, не выдержав. Он два дня вслух рассуждал на эту тему, говоря, что в армию может с успехом пойти и из своего Красноярска и на фига ему эта романтика сплющилась. И на третий день уехал. И ребята дали ему писем, чтобы он в своем городе их опустил.А он остался. И хотя вполне возможно, что он тоже бы удрал, потому что эта борьба с тоской, осложненная непривычной тяжестью физического труда, уже выливалась в отчаянные мысли «зачем?», «ради чего?» Но у него совершенно не было денег. Он специально забросил себя так далеко: до дома была тайга и две тысячи километров.К вечеру он уставал. С непривычки болели спина и руки, от редкого мытья чесалась голова, в разбитое окно в общежитии дуло, и как он с ребятами ни затыкал его тряпьем, к утру все равно становилось холодно. Горячая вода в общежитии отсутствовала, электрочайник у них из комнаты сперли, в магазинах новых не было, как не было вообще ничего, в столовой кормили плохо, а на работу надо было идти среди сугробов по деревянным, высоко возвышающимся над землей мосткам, связывающим стройплощадку с бараками общежития строителей, вокруг которых в летнее время стояла, затопив корни чахлых низкорослых сосеночек, ржавая болотная вода и плавала вдоль стен зеленая ряска.Работали на строительстве и женщины. «Штукатурки». Одну из них он выделил сразу: с железным зубом — он потом обратил внимание, что на Севере у многих вставные зубы, — но высокую и стройную, которая и жила-то в другом общежитии, но которую он часто видел в вестибюле своего, в выцветшем спортивном трико, обтягивающем ее сильные красивые ноги, с высоко поднятым подбородком и гордой прямой походкой. И хотя она ругалась, как и все, — у всех здесь была какая-то другая жизнь и своя гордость — и любая девушка, возвращаясь с работы, в вестибюле общежития у стола с очередной почтой могла сказать вслух: «Вот, блядь, ни хрена нет писем!» — и, поглядев еще раз пристально на разложенные конверты и не обращая внимания на стоящих рядом парней, повторяла подруге, с которой шла: «Точно, вот же блядь, ни одного нет», — и хотя у него ничего с ней не могло быть общего, и у нее был вставной зуб, и он ничего и не держал на ее счет, все же он с некоторой горечью потом, уже летом, когда он уже совсем привык без женщин, проводил ее взглядом по коридору общежития, по которому она шла с завклубом, молодым парнем, к нему в комнату в легком летнем платье, только что с улицы, босиком, с грязными пятками (было воскресенье, и народ загорал в лесу), стуча пятками по крашеным доскам пола, нарочито громко что-то говоря, мимо людей в коридоре, высоко подняв голову и лишь с розовыми пятнами на щеках. И завклубом забегал вперед, открывая ключом дверь.И потом, когда за ними уже закрылась дверь, он еще долго думал об этих босых грязных пятках…Женщины возвращали его в город. Конечно, он понимал, что на одной свет клином не сошелся. Можно было бы поискать. Можно было бы найти лучше, красивее, отзывчивее, добрее… Но он понимал также, что это бы ничего не меняло, что все равно было бы то же самое. Такова природа, у всех одинаково, так получается. Естественное положение вещей. Такова жизнь… А он с этим не хотел согласиться.Все свободное время он теперь проводил со своими ребятами из комнаты. Они притягивали его к себе своим розовым юношеским максимализмом. Школьным, мальчишеским максимализмом, по поводу которого принято снисходительно улыбаться и считать, что его обтешет жизнь, но которому он всегда симпатизировал и от которого сам, чувствуй он его присутствие в себе, ни за что бы не хотел освободиться.…Не будем материться!…Не буду пить…И хотя он понимал, что это всего-навсего идет юношеское становление личностей, выработка ценностей с присущей молодости категоричностью, вопреки их данному грубому окружению, и хотя он знал, что это наивно и не осуществится, но он ясно видел тот фон, на котором возникали эти стремления, и это его трогало.
