Не только из коридора, но и прямо из кабинета можно было попасть на открытый балкон. Собственно, это была крыша нижней террасы. Выходишь — и паришь над землёй прямо под небом, среди листвы деревьев… На другом конце коридорчика, как я уже говорила, дверь к Любочке. Её спальня просторна, светла, ничего лишнего. И всё — в ткани. Задрапирован туалетный столик-«бобик» с оборкой до пола, затянута тканью рама огромного зеркала, двуспальная кровать. Даже стенной шкаф — всё в этой же ткани. И — такие же шторы. Шли годы. Ткань изнашивалась, её приходилось менять. Меняла её Люба примерно на такую же, привозила из Лондона, Парижа. И казалось, что цветы на светлом фоне всё те же и каждый — на том же месте… И что очень важно, стенка в изголовье кровати и центр стенного шкафа были стёгаными. В центре каждого квадратика — обтянутая красным пуговка. Любочка сама обтягивала эти бесчисленные маленькие кружочки. Пришив, решала, что цвет всё же не тот. И — снова… Её частенько можно было видеть сидящей на кровати с иголкой, склонившейся над этим нескончаемым рукоделием. А ванны тогда такой тоже ни у кого не было. Она была низко утоплена в полу. Залезая в неё, не надо было задирать ногу. Один царственный шаг — и ты в воде.
Когда дом был завершён, на многих соседних дачах появились белёные стены, потолки с балками. Камины. Соседями были Л. Утёсов, И. Дунаевский, В. Лебедев-Кумач, И. Ильинский, С. Образцов… И хотя это был внуковский Посёлок писателей, его называли посёлком «Весёлых ребят». Потом улицы посёлка будут носить их имена: улица Лебедева-Кумача, улица Виктора Гусева. В пику не менее знаменитому посёлку писателей в Переделкине исполненные патриотизма внуковцы дружно пели на мотив популярной песни: «…Но известно всем давно: Переделкино хвалёное перед Внуковом г..но!»
Участки были у всех по гектару, домам и в домах — просторно. Гриша часто повторял: «Мы объездили чуть ли не весь мир, но лучше нашего Внукова нет места на земле». Они оба любили сидеть в шезлонгах на веранде. В хорошую погоду летом здесь обычно завтракали и обедали… Покой, ощущение защиты, надёжности. Она любила сама вытирать пыль, наводить порядок. А его страсть к технике в полной мере ощущалась и в доме. Именно здесь я впервые, когда ещё ни у кого не было ничего подобного, увидела магнитофон, телевизор, сверкающую никелем кофеварку, привезённую из Италии. Все почему-то были уверены, что она рано или поздно непременно взорвётся, и мимо неё шли исключительно на цыпочках… Тостер, бутылки со слегка наклонённым горлышком, играющие музыкальную мелодию при наклоне.
Однажды за обедом, неотрывно слушая Григория Васильевича, я всё же опустила глаза в свою тарелку. Когда я снова подняла их, то взгляд Григория Васильевича показался мне очень странным. Его глаза смотрели пристально, преданно, прямо-таки в самую душу, будто он ждал от меня какого-то откровения. Я опешила. Увидев моё явное недоумение, он рассмеялся и — снял с себя очки. Оказалось, что он из Америки привёз так называемые «очки для заседаний». Преданно слушающие глаза были нарисованы на стёклах, и за ними можно было спокойно дремать во время скучных докладов. В зрачках же были дырочки, в которые, если что, можно было всегда всё увидеть и оценить ситуацию.
Ручки с фонариками, непомерно огромные карандаши, причудливых форм точилки, музыкальные блокноты — всё это в изобилии привозил Григорий Васильевич из частых поездок за границу. Ничего подобного у нас тогда не было.
Это был их рай. Но рай этот создавался буквально п
Эстрада сопровождала её всю профессиональную жизнь — и до театра, и во время театра, и до кино, и после него, до самого конца. Начинала она с театрализованного романса, жанровых музыкальных миниатюр. Постепенно это увлечение прошло, она стала петь классику: детский цикл Даргомыжского, Чайковского, Глинку, Шуберта. Затем в её концертный репертуар ворвались песни Дунаевского из фильмов её Гриши.
