«Я очень люблю эстраду… Начинается она обычно с выхода — с походки лёгкой, на полупальцах. С первого шага на сцену надо любить зрителя. Всех и каждого, а не только партер. Эстрада — очень суровая школа для актёра… Как часто актёры срывают себе голос оттого, что не умеют владеть дыханием… И микрофоны мне нужны только тогда, когда я выступаю перед очень большой аудиторией», — говорила она в одном из интервью. Но самое главное — она лично встречалась и разговаривала со зрителями вне своих актёрских образов, щедро одаряя личностной самоценностью во всём её масштабе и всесильной женственности.
Любовь Орлова с концертами объездила буквально всю страну. Почти в каждом письме к ней её почитатели упоминают о том, как им посчастливилось быть на её концерте — в Тамбове, Ленинграде, Риге, Краснодаре, Севастополе, Одессе, Новосибирске, Пскове, Архангельске, Астрахани. Самолёты, поезда, гостиницы. Как правило, на гастролях она давала по два концерта в день. Но иногда обстоятельства складывались так, что за один день приходилось петь пять-шесть концертов! Уставала так, что плакала, падала в обмороки, и об этом никто бы никогда не узнал, если бы не неизменный спутник во всех гастролях, её постоянный аккомпаниатор Лев Миронов. Только он и мог видеть те минуты её слабости, о которых она сама никогда не говорила. Поезда попадали в снежные заносы, рейсы задерживались из-за нелётной погоды, самолёты совершали вынужденные посадки на аэродромах других городов. Но ничто не мешало ей выйти к зрителю со своей ослепительной улыбкой. Вот одно из писем Любови Петровны, которое даёт лишь отдалённое представление о её нагрузках: «Только вчера кончила сниматься на натуре “Очной ставки” («Ошибка инженера Кочина». —
Это строки из письма человеку, который в течение более полувека был неотъемлемой частью её жизни. Я уже говорила о нём: Лев Николаевич Миронов — пианист и постоянный аккомпаниатор Орловой. Маленький, худенький, лысоватый. У него была странная манера отрывисто смеяться как-то в нос, потирая при этом руки. Он и его жена — тоже Любочка — были частыми гостями во Внукове. Его называли не иначе как Лёвушка, и отношение к нему его певицы и друга было самым доверительным. Это он разделял все тяготы её нелёгкого труда, подставляя плечо и руку на бесчисленных ступенях и лестницах, в темноте погасшего вдруг электричества в гостиничных коридорах, в немыслимых прорывах через толпы поклонников, подавал лекарства, и утешал, и подбадривал. Лёвушка и его жена были поистине членами семьи Орловой и Александрова.
Было ещё одно обстоятельство, которое делало труд Орловой, особенно на гастролях, крайне тяжёлым. Любовь Петровна страдала редким и неизлечимым недугом — болезнью Меньера. Без всякой закономерности, внезапно начинались головокружение и рвота. Как правило, это состояние вызывалось ярким светом и жёлто-оранжевым цветом. Как назло, во многих респектабельных гостиницах были шторы именно жёлто-рыжего рытого бархата. «Не могу же я требовать переселить меня в другой номер из-за цвета занавесок. Решат, что это капризы знаменитости», — жаловалась мне Любовь Петровна. Но и здесь она нашла выход: спала с чёрной повязкой на глазах и возила в чемодане большие чёрные шторы, которые прикрепляла к гостиничным. В её спальне во Внукове окна за пёстрым нарядным ситцем занавесок тоже были затянуты чёрной тканью. На подушке частенько можно было видеть брошенную чёрную широкую ленту…
Уже в годы освоения целины она летала, как и многие наши выдающиеся мастера, в эти неведомые дали. Местные самолёты болтало так, что, спустившись по трапу на землю, артисты падали в обморок, но Орлова ни разу при этом не отменила концерт. Джим Патерсон вспоминал, как в конце 1950-х годов (ей уже около шестидесяти) они выступали где-то в Сибири на многотысячном стадионе. Был холодный ветреный осенний день. Любочка «работала» свой знаменитый номер на пушке из «Цирка» — шестиметровая высота, тонкое трико…
