Четыре женщины дружны уже более двух десятков лет, еще с тех пор, когда снимали вместе квартиру в Лондоне. Знакомьтесь: Кейт — разведенная, добросердечная, ответственная; Элли — бесстрашная журналистка, ведет одну весьма ядовитую и остроумную рубрику; Джеральдин — жена и мать, столп общества в своей деревне; и, наконец, Наоми — прекрасная, беспомощная Наоми.Все триумфы и невзгоды взрослой жизни они преодолели вместе, всегда готовые прийти на помощь друг другу. Однако одно предательство послужило началом конфликта, из которого ни одна не вышла невредимой. Этот конфликт стал жестокой проверкой их дружбы.Ведь как правда становится первой жертвой войны, так и дружба становится первой жертвой любви.
Моей матери
Звонок иглой вонзился в сердце Кейт, от неожиданности напряглась каждая клеточка ее тела. Но такова была ее обычная нервная реакция. И на самом деле Кейт не почувствовала приближения беды, она не подозревала о том, какое несчастье стояло сейчас у входной двери. Просто она испытывала смутный страх оттого, что ее «обнаружили», застали врасплох (и в подобных случаях она имела в виду нечто более абстрактное, чем застиранную, потерявшую форму футболку, стоптанные тапки или неприбранные волосы, — скорее она думала о своем «я», кусочки которого, как части разобранного велосипеда, валялись по всему дому).
Придя немного в себя, она решила, что посетитель вряд ли относится к числу тех, кто имеет какое-либо значение в ее жизни. И, ожидая в худшем случае умеренное посягательство на кошелек — со стороны молочника, к примеру, или со стороны ревностного члена общества защиты природы или кого-нибудь из этих добронравных, ухоженных, глупых школьников, забивающих себе голову всякой ерундой вроде организации голодовок, — она смахнула с комода в ладонь несколько монет.
«И кого там нелегкая принесла?» — поинтересовалась Кейт у кухни, с которой лишь мгновение назад она делила наслаждение от любимой радиоигры и которую призывала аплодировать своим правильным ответам. Откликаясь сама себе: «Да никого», — она потянулась к радиоприемнику, чтобы сделать звук потише.
Однако сквозь узорчатое стекло входной двери Кейт разглядела поникшую женскую фигуру и, открыв дверь, приняла в объятия благоухающую духами «Арпеж», всю в слезах Наоми Маркхем.
— Что с тобой? Что случилось? — Коренастая, босая Кейт, по-прежнему сжимая в кулаке монеты, как могла поддерживала более высокую подругу, рыдающую у нее на плече, и так, вдвоем, напоминая двух боксеров в клинче, они стали продвигаться по узкому коридору в направлении гостиной.
— Я бросила этого несносного человека.
— Опять?
Кейт маневрировала, предотвращая столкновение с уродливой вешалкой, утыканной медными обрубками-крючками и обросшей бесформенной массой курток и пальто. Перед глазами у нее возник образ упомянутого ублюдка: долговязый молчаливый мужчина с округлой головой и с волосами, поредевшими оттого, что он все время их ерошил. Кейт вспомнила его напряженный, направленный внутрь себя взгляд — такой взгляд мог принадлежать человеку, поглощенному дифференциальным исчислением… или бесчисленными нарядами от Версачи, в которые надо было одевать Наоми. Ей не верилось, что Алан Нейш мог совершить сколь-нибудь серьезный проступок. В худшие свои минуты, подавленный заботами, он мог быть слегка желчным, замкнутым, нервным, но не более того.
— Да. И в этот раз навсегда. — От возмущения Наоми ощутила краткий прилив сил и несколько театрально, высокомерно взмахнула рукой, блеснув перламутровыми ноготками в направлении распахнутой входной двери. У обочины, за стрижеными кустами бирючины, стояло такси, а рядом, по всей видимости в ожидании портье, выстроились чемоданы и сумки из «Гуччи» — словно перед гостиницей «Савой» в центре Лондона, а не перед скромным домом номер 28 по улице Лакспер-роуд в Тутинге. — Ты не одолжишь мне десятку? — умоляюще протянула она. — Заплати за меня этому типу, будь солнышком.
Как назло, только сегодня утром Кейт сняла в банкомате пятьдесят фунтов. Она отбуксировала Наоми в гостиную, где пахло разогретыми на солнце подоконниками и сухими цветами, усадила ее на диван в нише, а сама, раздраженно топая, пошла в спальню за сумочкой. Поднимаясь по лестнице, Кейт репетировала про себя, как она будет напоминать подруге о долге, и одновременно готовилась к тому, чтобы простить, забыть этот долг.
Наоми была бессовестно небрежна в подобных делах: сначала она утверждала, что ни о чем таком не помнит, и соглашалась оплатить долг, только когда этого прямо потребуют, а потом с угрюмым и по-прежнему недоверчивым выражением лица перерывала содержимое сумочки длинными наманикюренными пальцами, мелочью набирала необходимую сумму и со стуком швыряла монеты на стол. Возвращая долг не полностью, она никогда не извинялась. Напротив, всем своим видом она словно говорила: «Ты обчистила меня до нитки. Давай, забирай последнее пенни, с тебя станется!»
Каждый раз, когда это случалось — а случалось это слишком часто, — Кейт давала себе клятву, что больше не будет одалживать Наоми деньги. Но в этом вопросе, как и во многих других, ей не хватало твердости характера. Вот и сейчас она решила, что суммы менее двадцати фунтов вообще не стоят того, чтобы требовать их назад — настолько неприятен был ей этот процесс. И она постаралась представить себе этот долг как несущественный, распределив его равномерно на вероятную продолжительность своей жизни. Получилось по двенадцать пенсов в год.
— С молодой леди все в порядке? — спросил у нее водитель такси (мужчина лет шестидесяти с волнистыми седыми волосами), когда она подошла, чтобы расплатиться за Наоми.
