— Да отпустите же меня, мсье.
— Как, вы все еще боитесь меня? Я ведь не делаю с вами ничего дурного.
— Я хочу уйти, моя одежда…
— Ну, вашу одежду я сейчас приведу в порядок.
Он дерзко поднес руку туда, где еще ничто не бывало, и начал гладить. Я попыталась защищаться, стараясь оттолкнуть его руки, сменить положение, стала ногами на пол и заглянула в его лицо. Меня охватил ужас: глаза его едва не вылезли из орбит, ноздри расширились, я едва не потеряла сознание. Он заметил мое состояние, и его возбуждение вроде бы прошло; лицо его приняло нежное выражение, и он постарался всячески успокоить меня, не желая выпускать меня в таком испуганном состоянии.
С тех пор я стала смотреть на него почти с отвращением, его присутствие было мне неприятно, я стала печальной, считала себя оскорбленной, стала пугливой и застенчивой. Мать вскоре заметила, что меня что-то тяготит, и в ответ на ее вопрос, куда подевалась моя жизнерадостность, я решилась рассказать ей обо всем, что произошло…
Волнение матери и ее испуганный вид очень меня огорчили. В отчаянии от мысли, насколько она была близка к тому, чтобы потерять плод всех ее усилий, и, быть может, опасаясь того, что я от нее что-то скрыла, она засыпала меня наводящими вопросами, чтобы случайно не рассказать мне больше того, что я уже узнала, а также чтобы убедиться в том, что я не узнала большего»[110].
Манон была так смущена дерзким поступком резчика, что это надолго вызвало у нее полнейшее отвращение к молодым людям.
Когда ей исполнилось шестнадцать лет, она оказалась в центре внимания всего острова Сите. Красивая, с тугой развитой грудью, приятной фигурой и живыми глазами, она была, как говорят, «тайной и будоражащей мечтой» всех мужчин квартала…
В 1770 году отца начали непрерывно осаждать претенденты на ее руку. Вначале Манон смеялась:
— Скажи этому господину, что я не собираюсь бросать мои книги из-за какого-то мужчины.
Потом она стала сердиться. Желания, которые она помимо своей воли вызывала у мужчин, были ей противны. Она с отвращением вспоминала молодого резчика, его безумное лицо, сумасшедшие глаза и перекошенный рот и вновь и вновь испытывала обиду. Будучи высокообразованным человеком, она воспринимала брак только лишь в виде союза двух утонченных разумов, подобных Плутарху, Вольтеру, Жан-Жаку Руссо, которые могли все ночи напролет вести философские беседы.
А те предложения о замужестве со стороны молодых людей, ни разу с ней не переговоривших, делали неясной перспективу подобного союза…
И посему она как бы воздвигла вокруг себя некую непреодолимую стену, и отцу ее не оставалось ничего другого, кроме как отваживать незадачливых воздыхателей дочери.
Дав отставку всем молодым людям, любовного пыла которых она так опасалась, Манон стала искать дружбы со старыми мужчинами, которые были воспитанны и безопасны. Шесть лет она навещала лишь стариков, у которых, сама того не подозревая, будила давно угасшие чувства.
С головой уйдя в философию, она не всегда замечала, что у ее собеседников в глазах загорались любопытные огоньки, а при виде ее декольте у них несколько учащалось дыхание…
Однако она должна была бы об этом догадаться. Отец ее после смерти госпожи Флипон в шестьдесят лет ударился в разгул и проводил ночи с гризетками Сент-Антуанского предместья.
Но Манон не могла поставить рядом эрудитов, с которыми ежедневно общалась, и этого грубого неуча, подарившего ей жизнь. Эта будущая революционерка презирала простой люд за его неграмотность и вульгарность нравов.
Но как-то вечером ей все же представилась возможность убедиться в том, что даже у самых блестящих умов есть свои слабости. Один из ее старых приятелей, говоря с ней о Боссюе, вдруг положил руку на ее ягодицу…
Но Манон не рассердилась: рука, перелиставшая столько книг, оскорбить не могла.
И она это простила.
Итак, до 1776 года она продолжала оставаться девственницей. Но 11 января в дверь дома господина Флипона постучал некий мужчина сорока двух лет, выглядевший, правда, на все шестьдесят.
Его имя было Жан-Мари Ролан де ла Платьер.
Он был инспектором мануфактур в Амьене и воспользовался поездкой в Париж для того, чтобы встретиться с Манон, об эрудированности которой был наслышан.
Два часа Ролан находился в плену очарования, не зная, чем ему следовало больше восхищаться: эрудицией девушки или же ее выступавшей под шалью прекрасной грудью.
В конце концов он выбрал последнее и попросил разрешения прийти еще раз.
За те пять месяцев, что Ролан пробыл в Париже, Манон очень часто встречалась со своим новым почитателем. Поначалу инспектор относился к ней по-отечески, но вскоре стал нежным, и кончилось все тем, что он объяснился ей в любви с помощью цитат из Овидия и аббата Делиля, что привело Манон в восторг.
Она в свою очередь процитировала Расина, Гомера, Руссо, Буффле, примешала к своим волнениям девственницы Елену и Андромаху и подумала, что наконец-то познала любовь.
4 февраля 1780 года, после прошедшего с осложнениями срока помолвки, Манон обвенчалась с Жан-Мари Роланом в церкви Святого Варфоломея.
