На следующий день Робеспьер обвинил в своей знаменитой речи друзей госпожи Ролан в подозрительных связях с двором.
Помимо гражданской войны и войны с иностранными государствами, Манон начала вести и личную войну с Неподкупным…
У них были пики, но не было сердец.
Пока идол жирондинстов жила в предвкушении момента, когда Франция ввяжется в ужасный конфликт, другая женщина занималась тем, что пыталась возбудить некоего мужчину, который, однако, в этом нисколько не нуждался. Этой женщиной была Симона Эврар, в маленькой квартире которой на улице Сент-Оноре продолжал проживать Марат, чья природная злость отчетливо прослеживалась в статьях этого известного журналиста.
Несколько месяцев они жили счастливо: он сочинял кровожадные статьи, она готовила для него жирное рагу. Увы! В конце декабря 1791 года это безмятежное существование кончилось.
— Находиться в Париже становится опасно, — сказал Марат Симоне. — Я думаю уехать в Англию и оттуда буду присылать мои статьи.
В Лондоне Марат почувствовал себя в безопасности. Он воспользовался этим для того, чтобы писать невероятно жестокие статьи, а друзья переправляли их Симоне Эврар. Она относила статьи в типографию, и «Друг Народа» продолжал, таким образом, пичкать парижан идеями, в которых было очень мало любви к ближним…
«Нападайте на тех, кто имеет кареты, слуг, богатые одежды, — писал журналист. — И будьте уверены, что нападаете на аристократов. Убивайте их!» И требовал снести уже двести семьдесят три тысячи голов «для того, чтобы дать французам свободу…»
Когда кто-то возразил, сказав ему, что в этих массовых убийствах могут погибнуть и невиновные, он с любопытной для друга народа небрежностью ответил: «Если среди ста человек (убитых) окажутся десять патриотов, это не имеет значения! Десять против девяноста, это очень неплохая пропорция!»…
Для того чтобы быть уверенным в том, что советы его будут выполняться, он попросил у «народных судей» заказать «огромное количество прочных ножей с коротким, остро заточенным лезвием» для того, чтобы граждане в любой момент могли доказывать свой патриотизм, свободно убивая любого подозрительного им человека.
Следует признать, что с его стороны это было очень неосторожное предложение.
К счастью, через несколько недель у Марата кончились деньги, и выпуск «Друга Народа» прекратился. В начале марта Марат вернулся в Париж для того, чтобы попытаться найти средства. Поскольку сотрудничать с ним, даже в финансовом плане, в таком кровавом деле никто не пожелал, Симона Эврар в порыве любовной и патриотической щедрости отдала ему все свои сбережения.
Послушаем, как излагает эти события Шевремон, биограф Марата:
«Вот каковы факты: Марат, тайно вернувшись во Францию и скрываясь в доме № 243 по улице Сент-Оноре у сестер Эврар, написал Робеспьеру и Шабо письма, в которых просил их призвать патриотически настроенные организации способствовать возобновлению выхода в свет „Друга Народа“, как это было решено „Клубом кордельеров“. Не желая злоупотреблять гостеприимством семьи Эврар, приютившей его, он переехал жить к Жаку Ру. Проходили дни, потом недели, а газета „Друг Народа“ все никак не появлялась, несмотря на желание патриотических кругов вновь увидеть ее. Симона поняла: для того, чтобы вернуть защитника народа к его священной деятельности, нужно было самопожертвование гораздо большее, нежели личное самопожертвование. А посему она решает: „Я разделю его лишения, страдания и опасности, которые ему угрожают, ненависть, которую испытывают к нему его враги, и, быть может, помогу ему перенести все это“. И Симона зовет к себе этого несчастного изгнанника, предлагает ему вновь поселиться у нее, в надежном и уютном убежище, заставляет его принять свои скромные сбережения, и, принеся в жертву родине все предрассудки, она отдает другу и защитнику народа все свое время, свою репутацию и даже свою жизнь»[113].
И 12 апреля, после четырехмесячного перерыва, «Друг Народа», благодаря усилиям Симоны Эврар, вновь увидел свет. Парижане снова начали регулярно получать дозы призывов к убийствам. Поскольку это нежное создание, вовсе не желая сдерживать Марата и, как видно, так же желая крови, как и ее любовник, придавала своими внушениями его статьям все большую жестокость.
Весной 1792 года Людовик XVI, попросивший иностранные державы отвести их войска от границ Франции, с удивлением получил отрицательный ответ.
Очень раздосадованный этим, он по совету броссотинцев 20 апреля официально объявил войну австрийскому императору.
Госпожа Ролан ликовала. Что же касается Теруань де Мерикур, то она увидела, что получила возможность претворить в жизнь свои громадные планы, и снова пришла в состояние необычайного возбуждения.
Беспрерывно мотаясь от предместья Сент-Оноре до Тюильри, от «Клуба кордельеров» до Шайо, она организовала эскадрон амазонок, которые должны были биться за свободу бок о бок с мужчинами…
