Внезапно накатившийся поезд помешал Петру ответить наконец Бармалею, как он давно хотел… И как же был он потом доволен, что этот несусветный грохот и занятость помешали! А когда мелькнул, будто стегнув по глазам, последний хвостовой вагон, уже немного одумавшийся обходчик один в сердцах по очереди шваркнул оба ската на рельсы, с помощью моториста грохнул на них тяжелый верх и нетерпеливым грозным жестом выразительно дал понять мотористу, чтоб он не задерживался тут и секунды.
— Давай, давай, моторист, пошибче! — с неподдельным испугом, опасливо косясь на обходчика, поторопил и Бармалей. И потом уж, порядочно повременив, язвительно добавил: — Не то этот аморальный тип еще ударить тебя может…
Впрочем, последняя фраза была выкрикнута уж когда моторная тележка бешено сорвалась с места вслед за поездом, а Бармалей надежно убедился, что теперь не на шутку разгневанный Лунин никак не может дать ему по шее за хамство и наглость.
В эти долгие тягостные два месяца Петр не раз думал о том, что бы он теперь делал, как был, чем жил и на кого надеялся, если б не нашлась на его трудном жизненном пути такая славная женщина. Он не сомневался, что и Моря с такой же силой и верой, с такой же обстоятельной данью времени и обычаю, как и он, не терпеливо и бережно готовится к их встрече на веки вечные, навсегда.
Но он все же твердо выдержал даденное самому себе слово и отправился к Марине, как и хотел, лишь одиннадцатого мая: точно в день ее рождения!
Еще с утра он подумал, что день этот, пожалуй, очень похож на памятный прошлогодний майский день их примирения: такой же яркий, солнечный, жаркий… И даже сам затем, вольно и невольно, старался обставить сегодня все так, как было ровно год назад, потому что уж давно считал тот прошлогодний майский день самым счастливым в своей жизни, — хоть и осложнялся он тяжко и больно.
Проводив семнадцатичасовой пассажирский, он тщательно выбрился, придирчиво переоделся во все праздничное и, очень довольный тем, что выдержал намеченный срок и не нарушил положенный обычай, неторопливо зашагал к Прясловой. И даже в своей необычной спокойной обстоятельной деловитости, и в том, что он опять идет к ней таким же душным вечером, как и прошлый год, он тоже склонен был видеть сейчас лишь добрый знак.
Марина неожиданно встретилась метрах в ста от своего дома. Обогнув разросшиеся рябины, она вдруг вышла наперерез его тропинки. И обрадованный Петр сразу догадался, что она с твердой уверенностью ждала его именно сегодня и потому, возможно, высматривает с самого утра. Не сомневаясь, что она сейчас введет его в дом и усадит, наконец, за праздничный стол, он произнес давным-давно заготовленную на этот случай фразу:
— Ну, здравствуй, именинница, сто лет и столько же будь счастлива! Вот пришел проздравить и спросить: не хватит ли нам с тобой горевать? А, главное, обговорить все, как полагается… Словом, открывай ворота и вводи собственного суженого… почти юношу и молодца в свои запретные хоромы!..
Тоже несомненно обрадованная, она застенчиво поправила новую нарядную косынку, посмотрела на занавешенные окна и вдруг смущенно сказала:
— Спасибо тебе… Обговорить нам, конечно, есть что, да вот где? В горнице сын с одноклассниками, занимаются они… Разве их теперь, перед экзаменами, выдворишь, а при них какой разговор? Ты только, Петя, не обижайся, что опять не привечаю тебя за домашним столом… А так погодка расчудесная, и может, даже лучше вспомнить годовщину и пройтись нам опять до Черемухового лога? Там ведь нам никто за целый вечер не помешает! Ты лишь, смотри, не вздумай зря серчать!..
Пока это Моря выговорила, она искоса и виновато поглядывала то на него, то на окна. Петр давно знал и любил этот ее женственный конфузливый взгляд, от которого всегда теплело на сердце, и сейчас он тоже невольно заулыбался.
— Если нельзя в твои покои, стало быть — и не надо! — насмешливо согласился он, хоть в душе и в этом случайном совпадении уже готов был видеть тоже несомненный добрый знак. И потому тут же добродушно добавил: — Вечерок и впрямь удивительно хорош… Короче, я тоже за прогулку, в духоте еще насидимся…
— Ну, вот и лады.
Словно боясь, как бы Петр не передумал, Моря взяла его под руку и уже откровенно торопливо, опять искоса посмотрев на окна, повлекла вниз от насыпи. И даже в том, как они, минуя ряды рябин, свернули именно на ту узенькую белесую тропку, что едва заметно вилась вниз прямо от тына прясловского огорода и по которой они впервые шагали год назад — было что-то похожее на «годовщину» и эта схожесть невольно порадовала Петра.
