И в Черемуховом логе вроде лишь их ждала-поджидала точно кем-то остановленная, завороженная, такая памятная для них майская прошлогодняя красота. Так же чудесно петляла в дремучих уремах вся розовая от последних отблесков солнца речка, и опять невыразимо красив был погожий майский закат. А они тоже совсем по-прошлогоднему, вдосталь набродившись, долго-долго и с тем же немым восторгом, неподвижно подставляли свои обветренные загорелые лица последнему алому сиянию зари, навстречу заходящему багровому солнцу. Уже вовсю цвел боярышник, заметно набивала бутоны белая и красная жимолость; и даже торопыга-шиповник, густые заросли которого тянулись по всему Черемуховому логу, будто напоказ потряхивал под ветерком своими колючими ветками — почти сплошь усыпанными розовыми точечками первых ранних бутонов.
Чтоб темнота не захватила их, как в прошлый год, так далеко от дома, они за долгие майские сумерки вполне управились выбраться почти наверх, поближе к полотну, к дому. Оба уставшие от быстрого крутого подъема по неудобному откосу Черемухового лога, они с наслаждением присели отдохнуть на его более крутом правом берегу, возле густо разросшегося куста лещины. Да и время уж было переговорить им, как решили: не на ходу, не впопыхах, а совершенно не спеша, обстоятельно, без никаких помех. Ведь потому и так торопились выбраться наверх!
Но едва они присели, как оба разом увидели, что темноты боялись совсем напрасно. Еще не сгустились по-настоящему неторопливые майские сумерки, а из-за зубчатого частокола деревьев левого берега лога уже поднималась будто побагровевшая от натуги полная луна. Бледнея, она на глазах поднималась все выше и выше и, продравшись наконец через острые тополиные верхушки, поплыла в небе уже свободно и невесомо, заливая все своим мягким, неверным светом.
И снова они, совсем было собравшись побеседовать, зачарованные этой красотой, наверное порядочно помедлили. Во всяком случае, собираясь с мыслями, они опять посидели молчком до тех пор, пока в кусту над ними не щелкнул раз, потом еще раз затаившийся соловей. Словно нетерпеливо пробовал: можно ли ему, наконец, разразиться всласть полной трелью?
— Ну, Моря, добрый знак, — посмеиваясь сказал Петр. — Раз дождались мы, что аж соловей над нашими головами защелкал — это, ей-богу, добрый знак! Однако время не дремлет и давай все ж пообстоятельнее обговорим с тобой все по порядку… Прежде всего, конечно, надо решать нам как быть с участками?
— А ты что: иль в «зятьки» в мою будку согласен? — задорно рассмеялась Моря. — Правда, земля на огороде у меня много лучше, да ведь всего не захватишь и не жадничать же нам с тобой опять на два участка? Куры засмеют…
«Умница! Ну-у… молодчина!!» — пронеслось в мыслях обрадованного Петра. Но вслух он, не теряя достоинства главы семьи, твердо и веско сказал:
— Верно… Тем более, что и в дистанции идут крепкие разговоры о том, что наши путейские будки доживают свой век… А по некоторым передовым магистралям, как слышно, многие обходчики уж кое-где полностью покинули свои будки… Доставляются они теперь к месту работы и обратно специальным транспортом, а живут, как и прочие линейцы, в путейских городках…
И тут внимательно слушавшая Моря легонечко, но как-то очень многозначительно потолкала его в бок, и, проследив ее взгляд, Петр разом оборвал себя на полуфразе.
На тропке менее крутого левого берега лога, сплошь поросшем низкорослым кустарником, смутно белели две фигурки, словно о чем-то совещавшиеся. Но вот они осторожно спустились вниз, и уже стало ясно, что это парень и девушка. Оба легко перепрыгнули через ручеек, и еще неуловимо сразу стали похожи на кого-то знакомого и уже невольно вызывали более пристальное внимание. А через минуту, когда таинственная пара оказалась вся освещенной мягким ласкающим светом луны, он уже не сомневался, что это Виталий Пряслов и его Алена.
Петр стремительно повернулся к Прясловой, чтоб немедленно предупредить ее. Но и это было уже ненужно: Марина, не поднимаясь на ноги, явно испуганно отодвигалась в глубь тени, стараясь знаками показать ему, чтобы и он скорее сделал то же самое и даже несколько раз выразительно прижала палец к губам: «Молчи, мол, молчи ради бога: не произноси ни слова!» И Петр невольно торопливо ей подчинился и сам смутился так, словно это не он свою дочь Алену, а она увидала его в Черемуховом логе поздно вечером и не одного.
Виталий и Алена, держась за руки, о чем-то возбужденно рассуждая, прошли наискось от них всего метрах в тридцати — освещенные сбоку яркой луной, с посеребренными оттого затылками, и посеребренными профилями. Сколько-то времени, судя по голосам, покружили где-то выше и наконец сообща, громко обсудили и облюбовали себе местечко по другую сторону именно того, островком разросшегося, куста лещины, у которого уже не жива и не мертва тряслась сразу оробевшая Марина.
Усевшись поудобнее, они опять громко и возбужденно заспорили, видимо нетерпеливо продолжая давно начатый разговор. Первым очень ревниво задал вопрос Виталий:
