— Нервничаю?
Он достал пачку сигарет, повертел в руках. Достал сигарету. Люба поморщилась.
— Да. Знаю. Сигаретный дым тебе вреден. Ну хоть кофе налей... Нервничаю... Я никогда не задумывался, что есть штука такая: совесть. И вот хожу теперь и нервничаю. На пустом месте. Но придется, видимо, идти в милицию.
— Подожди, может быть, он сам отстанет?
— Кто?
— Ромео.
— Ах, ты об этом.
— А ты о чем?
— Так. Это тебя не касается. Все утрясется со временем...
— И все будет хорошо?
— Ну, периодически. Как тому и положено быть. Иногда хорошо, иногда плохо, а в целом — просто жизнь.
Следующий день был воскресенье. Они хотели просто погулять по Москве, но на улице было холодно, сыро и очень неуютно. Весна боролась за свои права, сгоняя снег мелким дождем и сильными порывами ледяного ветра, зима цеплялась изо всех сил за каждый его клочок, за каждую лужу, вновь покрывая ее ночью ледяной коркой. Народу в центре было много, но люди старались поскорее спрятаться в тепло, в уютные кафе, в рестораны, в магазины.
Люба оживилась, охотно рассматривала новые вещи, особенно детские. Покупать пока ничего не стала, потому что лучшая подруга сказала, что это плохая примета — заранее готовить детское приданое, но мысленно подобрала все нужные вещи.
— Хочешь что-нибудь? — спросил Олег, останавливаясь у витрины с ювелирными изделиями.
— Да. Есть. Всегда хочу есть.
Муж улыбнулся и отошел от витрины.
Они пообедали в Манеже, на первом уровне, за одним из многочисленных столиков в огромном зале перед длинным рядом кафе. Люба обмакивала в соус кусочки курицы, покрытые золотистой, хрустящей корочкой, и млела, видя улыбку на лице мужа. За соседним столиком сидела одинокая женщина, очень красивая, в шляпке, которую не сняла, хотя и было очень тепло. Шляпка ей шла, глазами женщина то и дело искала подтверждения этому у окружающих, кофе в маленькой чашечке, стоящей перед ней, давно уже остыл. Люба вспомнила о своих зернышках на ладошке. Интересно, долго она здесь уже сидит? Что ж, и ей когда-нибудь повезет.
— Ты довольна? — спросил Олег.
— Очень!
В машине рядом с ним она всегда чувствовала, себя спокойно. Хорошо и тепло от сытной еды и включенной печки. На любимой волне любимые мелодии. Арии из опер в современной обработке. Какая красивая музыка!
— Что такое? — Олег внимательно прислушался.
— Что?
— Кажется, двигатель глохнет. Завтра, надо в ремонт.
— До дома доедем?
— Не знаю.
Машина встала на шоссе через десять минут.
— Вот черт! Сейчас посмотрю. Ты сиди. Я быстро.
Он включил аварийку, взял с заднего сиденья теплый плед, закутал ей ноги. Потом вылез из машины, выставил знак аварийной остановки, открыл капот. Она блаженно прикрыла глаза. Хорошо! Тепло. Олег хороший, Олег умный. Нечего бояться. Сейчас все исправит, и они поедут дальше. Домой. «Что нежной страстью, как цепью, я окован...» Да, она обернулась. Большая черная машина, кажется, и не собиралась тормозить. У них же знак аварийной остановки! Не видит, что ли?! Удар. Ее отбросило назад, голова ударилась обо что-то твердое...
Нет, он не был пьяным, Ромео 112. Она наконец сообразила: да это же номер ее собственной квартиры: 112! Он следил за ними, следил давно, и там, на шоссе, решил свести счеты. Он знает, где она живет! — Петрова, к тебе пришли! Лучшая подруга влетела в палату. В руках авоська с яблоками и апельсинами. Оранжевая кофточка, короткая юбчонка, желтые волосы взбиты в пышную прическу. Сама маленькая, яркая, округлая, как апельсинчик. И амбре от нее такое сильное, фруктовое, что соседка по палате не выдержала, громко чихнула и сбежала в коридор. Люська всем любит пользоваться чересчур: и духами, и косметикой, и радостями жизни, эта никогда не унывающая Люська Самсонова. Люся, Люсенька, которую прозвали еще со школы Апельсинчиком. Неизменная соседка по школьной парте все десять лет.
— Лежишь?
Люба улыбнулась кисло. Глядя на Люську, захотелось зажмуриться изо всех сил. Какая же она яркая и громкая! И в голове от этого шума больно застучали маленькие молоточки. Хочется тишины, темноты и покоя.
— Лежишь? — грозно повторила лучшая подруга.
— Олег... — Люба всхлипнула и повторила жалобно: — Олег, Апельсинчик... И... ребеночек. — Ладно! — Люська махнула рукой. — Подумаешь: третий месяц. Там и не было-то еще толком ничего! Считай, что легко отделалась.
— Как ты можешь такое говорить?!
— А что я говорю? Знаешь, сколько я в своей жизни сделала абортов? И на втором месяце, и на третьем. Дело житейское. Разок бы повезло, как тебе. И к врачу бежать не надо. Мужика твоего, конечно, жалко, зато он тебе квартирку неплохую оставил, магазинчик в наследство. Слушай, возьми меня на работу, а? Ты теперь хозяйка.
— Люся!
— Что, опять не то говорю? Ну давай выть вместе. Ты о своем, я о своем. Твой мужик помер, мой все равно что помер.
— Ушел? Опять?
