– Как это… настоящая любовь? – не поняла Галя.
– Настоящая любовь – это любовь к мужчине, – серьезно пояснила бабушка.
– Разве у нас в городе нет мужчин? – удивилась Галя, – вон, дядя Кузьма…
– Какие это мужчины! – махнула рукой бабушка. – Так… воробьи!
– А Ипат будет мужчиной? – спросила Галя, вылезая из-под одеяла.
– Если в соплях не захлебнется, – ответила бабушка, вплетая в конец косы бумажку.
– Значит, все мужчины в Москве? – догадалась Галя.
– Значит, так… – согласилась бабушка. – Как раньше говорили? Москва – любовь, Питер – монета! Вот мамка твоя и поехала принца искать.
– А у меня будет принц? – замирая, спросила Галя.
– Конечно, солнышко мое! – обрадовалась бабушка, сползая с кровати. – Будет у тебя принц, красавица моя! – Она села к Гале, положив ей на голову морщинистую, худую, но очень крепкую руку.
– А какие они – принцы? – прижимаясь щекой к бабушкиной руке, спросила Галя. – Как их узнать? Такие, как из сказок?
– Да очень просто… – охотно объяснила бабушка, укрывая внучку одеялом. – Лик светлый, глаза ясные, волосы русые, рука прямая и твердая, плечи широкие, а чресла узкие… Спи, радость моя.
Бабушка поцеловала Галю, пошла к своей кровати, задула керосиновую лампу, и в наступившей темноте по скрипу пружин Галя поняла, что бабушка легла на кровать.
– Лик светлый, глаза ясные, волосы русые, рука прямая и твердая, – шептала Галя, чтобы запомнить. – Бабушка! – вдруг вспомнила Галя. – Ты меня в Москву отправишь?
– Умру – делайте что хотите! – зевнув, отозвалась бабушка. – Спи!
Галя выбралась из-под одеяла и, шлепая босыми ногами, подбежала к бабушкиной кровати.
– Бабушка, миленькая, отправь меня, Христа ради, к маме! – зашептала она, обнимая бабушку. – А я потом тебя к себе выпишу! Отправь, пожалуйста!
– Вот мамка приедет твоя и заберет с собою, – пообещала бабушка.
– Когда же она приедет? – плача, шептала Галя. – Ты все обещаешь, а она все не едет!
– Приедет, – пообещала бабушка. – Спи!
«Мобилизационный» вагон почти весь был заполнен мешками с яблоками. Хозяин пересчитывал мешки, сбивался, начинал пересчитывать заново, помечая мешки при помощи палки, вымазанной в дегте.
– Дяденька, у вас хлебца нету? – спросила Галя.
– Хлебца? – удивился хозяин яблок. – У тебя же пирог был?
– Я его съела, – призналась Галя.
– Яблочков пожуй, – посоветовал хозяин.
Галя взяла из ближайшего мешка яблоко, надкусила его и тут же выплюнула.
– Дяденька, – взмолилась она, – не могу я больше яблоки есть! Третий день ем и ем! Не лезут они в меня!
– Нету хлебца, – развел руками хозяин. – Нету. Откуда ж ему взяться, хлебцу-то! Теперь до самой Москвы ничего не будет… – и он, досадуя, что его отвлекли, продолжил пересчитывать мешки.
Галя прижалась носом к оконному стеклу, но за окном ничего интересного не было, и она вынула из корзины со своими вещичками фотографию мамы и стала смотреть на нее.
– Лактионова? – в недоумении рассматривал конверт небритый колченогий дядька.
Он подпрыгнул на протезе, опираясь на косяк двери, взобрался на порог и крикнул в задверную темноту:
– Лактионова живет?
В ответ донеслось что-то визгливое, женское, нечленораздельное, но явно ругательное.
– Вот мама! – Галя протянула колченогому фотографию мамы в рамочке, которую она держала у груди, как икону во время крестного хода. Дядька взял фотографию в руки, посмотрел и вернул обратно:
– Не видел.
Торговец яблоками в недоумении почесал затылок.
– Мил человек, – решительно обратился он к инвалиду, – адрес тот?
– Тот, – ответил дядька. – Счас… – Он опять запрыгнул на порог. – Паспорта посмотрю!
За дверью стоял столик с запачканным чернилами дерматином. Инвалид вынул из ящика стола пачку засаленных паспортов.
Торговец яблоками осторожно вступил вовнутрь. Огромная комната была перегорожена ситцевыми занавесками, фанерными перегородками, просто шкафами… Посередине, на длинном столе, работали бесчисленные керосинки и примусы, от баков и тазов поднимался густой пахучий пар – кипятили белье.
– Артелью живете? – догадался торговец.
– Вроде того… коммуной! – ответил закончивший изучение паспортов инвалид. – Нету Лактионовой.
– Чего ж делать? – в отчаянии спросил яблочник.
– Мама в театре, актрисой работает! – напомнила Галя.
– Мил человек, где здесь театр? – спросил торговец.
– Шут его знает! – искренне ответил инвалид.
– Тетки твои трешницу дали за доставку, а хлопот с тобой на весь четвертной[2]! – ругался торговец, выходя с Галей из переулка на большую улицу.
Он остановился, высматривая человека, который мог бы сказать ему, где в Москве есть театр.
У витрин универсального магазина чистильщик-айсор[3] наводил при помощи двух щеток блеск на ботинках клиента, сидевшего на высоком стуле.
– Мил-человек! – обратился к нему торговец. – Не подскажешь, где здесь театр?
– Какой театр? – деловито переспросил чистильщик обуви.
– Какой-нибудь… – растерялся торговец, – где актрисы работают.
– Откуда приехал? – печально спросил айсор.
– Из Касимова, – признался торговец.
– Понятно… – кивнул курчавой головой представитель древнего народа. – По этой улице пойдешь, в конце будет Большой театр, а напротив его – Малый.
