— Да, слушаю... Говорите... слушаю вас!
Чей-то голос в трубку говорит:
— А знаешь ты одну интересную вещь?
— Какую?
— Такую! Пока ты там по болотам шастал — одна кикимора влюбилась в тебя!
— Где?!
— На четвертом болоте!
Выскочил, побежал. До третьего болота домчался, немного поостыл. Ладно — хватит пока что! На работу пошел.
Начальник (не голый уже):
— Изволите опаздывать?!
— Молча-ать!
Он оцепенел. Потом жена позвонила:
— Что ж ты у кикиморы своей так недолго побыл?
— ...Цыц! — шваркнул трубку. — Смир-рно! — всем приказал.
...Все застыли... Потом начальнику говорю:
— Ну ладно... там, наверно, много работы скопилось — несите мне на стол, я посмотрю.
Высокий пятиэтажный хор грозно пел: «...Он слишком много захотел! Он слишком много захотел!»
За что? Почему? — испуганно думал я, прекрасно понимая, что это сон, но все равно содрогаясь от его постановочной мощи. — И ведь неправильно все, — страдал я. — Надо петь: «Он слишком многого захотел!» Начались уже сны с грамматическими ошибками! Что такое?!
Брякнул звонок. О — это уже явно снаружи! С трудом вырвавшись из сна в явь, я пошел на негнущихся ногах в прихожую, и не дождавшись ответа на вопрос: «Кто там?» — все же открыл.
Уверенно вошли двое штатских.
— Собирайтесь — вы нам нужны! — мрачно проговорил один из них.
— ...А мысли... записи свои... можно взять с собой?
— Нужно!
Я кивнул... Натянул пальто... Затхлый выдох портфеля... В прихожую, зевая и потягиваясь, вышла жена.
— Чего шумите-то? — недовольно проговорила она. — Вечно какие-то пьяницы по ночам к тебе ходят!
— Это как раз те пьяницы, которые ходят по ночам! — я усмехнулся.
— Чтоб вечером дома был!
— Слушаюсь! — я отдал честь.
Мы вышли.
Машина была какая-то несолидная, обшарпанная — я, честно говоря, был недоволен: мне кажется, я кое-что значу, могли бы уж позаботиться о машине получше!
Впрочем, навряд ли они так уже разбираются в искусстве, нельзя требовать слишком многого! — подумал я.
Мы подъехали к высокому серому зданию, прошли мимо дремлющего вахтера с кобурой и пошли по бесконечным, призрачно-люминесцентным коридорам.
— Скорее, пожалуйста! — недовольно проговорил один из сопровождающих, и мы прибавили шагу. У серой железной двери с маленьким окошечком мы остановились.
— Сюда, пожалуйста! — мой спутник с натугой подвинул дверь.
Ну все! Прощай, свобода! Я вдохнул — и шагнул!
И тут же мне пришлось закрыть глаза рукавом — от сразу нескольких прожекторов, направленных на меня. Я оказался в огромной телевизионной студии. Телекамеры, поворачиваясь ко мне, играли радужно-бензиновым отливом объективов. Вернее, это была не студия, а оборудованный по последнему слову телевизионной техники зал: я находился на невысокой сцене, а подо мной рядами сидели люди — мужчины все были во фраках и «бабочках», женщины слепили декольте и бриллиантами.
Раздалось покашливание — я испуганно повернулся: ко мне приближался, сияя улыбкой и лысиной, какой-то смутно-знакомый мужчина во фраке. Через одну руку у него был перекинут роскошный, почти свисающий до земли, букет белых гладиолусов, в другой он держал матово-серебряный кубок.
Да — не ожидал я такого, когда вели меня по тусклым коридорам, подталкивая в спину!
Мужчина, сияя, приблизился.
— Вы, вероятно, уже в курсе (все зааплодировали), но мне, тем не менее, приятно сообщить, что международная премия имени Набокова впервые присуждена гражданину нашей страны... — имя, фамилия и отчество потонули в аплодисментах — впрочем, они и так, наверное, их знали, раз пришли.
Потом я вдруг оказался в гораздо более скромном помещении — обычном кабинете с колченогими стульями, с окурками в жестяных коробках из-под кинопленки на столах.
В него меня впихнула пожилая энергичная женщина с окурком в желтых зубах, с щурящимся от дыма глазом, с короткими седыми волосами.
— Аглая Федоровна! — хрипло представилась она. — Все, что было там, — она резко махнула в сторону зала, — полная хреновень, выбросьте и забудьте.
В глубине души я не мог с нею полностью согласиться: что значит — «хреновень», если о таком я мечтал всю жизнь, во имя этого жил и работал? Но спорить с нею не стал.
— Важно, что мы сделаем с вами сейчас!
...ну, конечно же, ей знать лучше!
— ...сейчас будет с вами пятиминутное интервью — и тут-то вы должны себя показать — тут все и решится.
...Ну, конечно, решится тут, а там, где я просиживал ночи за столом... то так... ерунда! Но спорить не стал.
— Ну и что, как вам кажется, я должен сказать?
— Ну — что хотите, ваше дело! — грубо проговорила она, размазывая окурок по банке. — Думаю, следует рассказать о своей судьбе, о том, как вас притесняли — это, я думаю, интересно!
