— Слушай, ты... Если бы не этот... слишком нежный паренек, — он кивнул на меня, — я бы сказал тебе — что!
Ну что ж, — хоть в качестве «нежного паренька» пригодился! — подумал я.
Открылась дверь, и появился взъерошенный Русланчик.
— Иди, Русланчик, у нас с Филиппом Клементьичем важные дела! — капризно проговорила Ирина.
— О! — привстав, радостно завопил Фил. — Вот кто сбегает нам за водкой! Пришлите червончик, — вскользь сказал он мне.
С какой это стати я еще должен оплачивать его дурь?.. Но я не мог больше видеть стоящего, как столб, Руслана — я протянул последний червонец.
— Ну вы даете, Филипп Клементьич! — вдруг расплылся в улыбке Руслан, и, топоча, выбежал.
— Коз-зел! — вслед ему презрительно произнес Фил.
— А ты — человеческий поросенок! — кокетливо ударяя его карандашом по носу, проговорила Ирина.
Вскоре вбежал запыхавшийся Руслан, радостно отдал бутылку шефу. Шеф зубами сорвал жестяную крышечку, сплюнул, разлил по стаканам.
— Я не буду, — сказал я, но он не среагировал.
— Филипп Клементьич! — деликатно прихлебнув водки, произнес Руслан. — У меня к вам производственный вопрос!
— Ты бы лучше о них на производстве думал! — усмехнулся Фил.
— Но можно?
— Ну?
— Мы сейчас дом отдыха по новой технологии мажем...
— Знаю, представь...
— Ну — и многие отдыхающие от краски отекают, их рвет... одному даже «скорую» вызывали...
— Это их личное дело. Дальше!
— ...Так мазать?
— Тебя конкретно не тошнит?
— Да нет... я уж как-то привык...
— Так иди и работай!
С ним все ясно! Там, где нормальный человек засовестился бы, заколебался, задергался — этот рубит с плеча: «Так иди и работай!» И все проблемы, которые других бы свели с ума — им решаются с ходу, «в один удар». С ним ясно. За это его и держат на высоком посту, и будут держать, сколько бы нареканий на него не поступало — именно за то, что он сделает все — даже то, чего делать нельзя!
Появился молотобоец.
— Филипп Клементьич... — он столкнулся со мной взглядом и слегка запнулся. — Так делать... для японца? — он смотрел то на Фила, то на меня.
— Иди и работай! — хрипло произнес Фил.
Молотобоец вышел.
Вскоре послышались звонкие удары — рушилось мое состояние. Фил был мрачен и невозмутим.
Ну все — я вроде был больше не нужен. Круг на моих глазах четко замкнулся. С чего начиналось все — с разбивания раковин — к этому и пришло. По пути я сумел успокоить Фила, матерей с детишками, обэхаэсника, теперь обрадую ненасытного японца, а что я сам немного расстроился — это несущественно!
— Швыряло давай! — Фил кивнул на Иркин стакан.
— Поросенок! — она игриво плеснула в него остатками водки.
Больше я находиться здесь не мог. И даже как «нежный паренек» я уже был не нужен: нежность и так хлестала тут через край!
— Чао! — я двинулся к выходу.
Фил даже не повернулся в мою сторону. Может, ему был безразличен мой уход? Но тогда, наверное, он бы рассеянно кивнул мне вслед и даже бросил какую-то малозначащую фразу — но в этой полной его неподвижности, абсолютном безмолвии читалась огромная трагедия, неслыханное оскорбление!.. Он ввел меня в святая святых, распахнул душу (пусть не совсем стерильную), раскрыл методы работы (пусть не совсем идеальные) — а я свысока плюнул на все это и ушел. Как говорится: такое смывается только кровью! Ириша четко уловила состояние шефа.
— Конечно — когда не о его делах речь — ему неинтересно! — бросила она мне вслед.
Как это — речь не о моих делах? Ведь именно мои раковины сейчас в угоду японцу звонко разлетаются вдребезги! Парадокс в том, что Фил отдает их японцу, а если бы я отнял их — я отнял бы их у детей! Но — хватит! Еще помогать матерям с детишками я хоть со скрипом, но согласен, но поднимать своими скромными средствами и без того высокий уровень японской промышленности — пардон!
Я взялся за дверь.
— Да куда он денется! — хлестнула меня на выходе вскользь брошенная реплика Фила.
...Как это — куда я денусь?! Да хоть куда!
Я вышел на улицу, в слепящий день. Водитель пикапа бибикнул мне. Я подошел.
— Садись, подвезу!
— Денег нет! — я сокрушенно развел руками. Опричники Фила мне тоже были как-то ни к чему.
— Да садись! — горячо сказал водитель. Я понял, что это зачем-то нужно ему, и сел. Поехали.
— А если шеф позовет?
— А! Он сейчас с места не стронется, будет пить до посинения — но зато на посту! Вечером — другое дело — вози его!
— А куда — вечером-то?
— По ресторанам — куда же еще? Сперва объедем всех зверей, соберем, а после — в кабак. Но все — мне это надоело уже: столик в салоне я отвинтил, — он кивнул назад, на пустое пространство между креслами. — Тут у меня они пить больше не будут! Сказал, что крепления не держат! Они нешто разберутся? И убрал. А то сиди жди их, пока они с кабака выберутся, потом заберутся сюда, и на столик все вынимают из сумок! Раньше двух ночи домой не прихожу — жена уже разговаривать перестала. И главное: хоть что-то бы имел, хоть раз угостили бы чем, предложили — попробуй. Я может, тоже хочу рыбкой красненькой или икрой дочку угостить?.. Никогда! Сожрут, выпьют, расшвыряют — «Вези!» После каждого еще до дому волоки! Все — распивочная закрыта! — он снова кивнул назад.
