Мануэль Пуиг создает мозаичную картину латиноамериканской современности в виде тонко стилизованного коллажа из стереотипов популярной словесности — песенок в жанре танго, мелодраматических кинороманов, литературной и кинематографической фантастики, бытовых радиопьес, модных и женских журналов, образцов рекламы, что сближает его повествовательную технику с принципами поп-арта. Обо всём этом и не только в книге «Любовь в Буэнос-Айресе».
Красивый юноша. Вы себя губите!
Грета Гарбо
Красивый юноша. Ваша рука вся горит...
Грета Гарбо
Красивый юноша. Я ничего не значу для вас. И ни на что не претендую. Но вам необходим человек, который заботился бы о вас. Я сам... Если бы вы только могли меня полюбить...
Грета Гарбо. Это избыток шампанского настроил вас на сентиментальный лад.
Красивый юноша. Многие месяцы, день за днем, я приходил спросить о вашем здоровье вовсе не под действием шампанского!
Грета Гарбо. Да, вряд ли это можно объяснить только шампанским... Вы вправду готовы заботиться обо мне? День за днем, вечно?
Красивый юноша. Вечно. День за днем.
Грета Гарбо. Но зачем вам тратить свою жизнь на такую женщину, как я? Я постоянно то взвинчена, то нездорова, то уныла, то чересчур весела?..
Бледное зимнее солнце освещало поселок. Мать пробудилась незадолго до семи утра, со сладостным чувством, что никто за ней не наблюдает. Вместо того, чтобы сразу подняться, она еще час провалялась в кровати, стараясь не шуметь: дочь спала в соседней комнате, и несколько лишних часов сна нужны были ей не меньше — если не больше, — чем пища. В сознании матери вновь возникла мысль, посещавшая ее каждое утро: с наступлением старости ей придется в одиночку справляться с тяготами жизни. Имя ее было Клара Эвелия, но никто уже не называл ее Кларитой, как это делали покойные муж и родители.
На короткое мгновение на одно из окон упала тень, — возможно, ветер качнул деревья в саду, — но Клара Эвелия не обратила на это внимания, рассеянно размышляя о том, что атеисты, вроде нее, лишены дарованного верующим утешения представлять себе будущую встречу с утраченными близкими.
Она встала, сунула ноги в теплые шлепанцы и секунду помедлила, рассматривая толстый, обтрепанный по краям шерстяной халат, прежде чем надеть его: дочь угнетал ее вид в этом замызганном одеянии. Мысленно она попросила, чтобы этим утром, по крайней мере, выдалась хорошая погода — точнее, чтобы не было дождя; тогда они смогут прогуляться по приморской аллее. Она подняла жалюзи, осмотрела небо, и в памяти ее возникла еще одна строфа:
Всякий раз, как ей удавалось без усилия припомнить какой-нибудь отрывок из своего репертуара, Клара Эвелия ощущала удовлетворение — все-таки столько лет отдано занятиям декламацией.
Небо было пасмурным, но для Плайи Бланки — маленького курортного местечка, затерянного на побережье Южной Атлантики, — зимою это было в порядке вещей. Дождя не будет — с облегчением подумала она. Всю ночь Клара слушала, как дочь стонет и бормочет во сне, и если той впридачу придется из-за плохой погоды целый день промаяться в четырех стенах, выздоровление ее может затянуться. Но есть ли вообще для Гладис надежда на выздоровление? Еще какой-то месяц тому назад она считала ее поправившейся — и вот теперь та на глазах вновь погружалась на самое дно мрачного колодца депрессии, которой завершался каждый ее нервный кризис, что в будущем предвещает потерю рассудка.
А все эта ее одержимость искусством. Дочь, как и она сама, натура артистическая, чрезмерно чувствительная.
