— Да, эти факты входят в нашу компетенцию, хотя и косвенно. Лучше, если бы вы ознакомили с ними Комитет по амнистии. Его голос более весом, чем нага.
— Мы уже передали документы в Комитет по амнистии, но нам важно ваше мнение, мнение врачей, именно о фактах пыток…
Я перестал следить за их разговором. Мы сидели далеко от окна, река отсюда не была видна, и я углубился в созерцание неба и далекой горы… Не знаю, почему я вспомнил об этом ребенке… Отчего вновь открылись раны? Или они не закрываются никогда, и я просто иногда забываю о них? Но есть и рана, которая болит постоянно, и ничто не в силах отвлечь меня от этой боли: я тоже принес мучения двум детям, в которых заключается — или заключался? — весь мой мир. Чем ты можешь оправдать себя, беглец? Действительно ли ты глубоко страдаешь или все-таки занят прежде всего самим собой? Тем обиженным ребенком, который живет внутри тебя уже сорок, а может, и пятьдесят лет. Если бы только знать, где таится ошибка, с чего все началось!
Бриджит наклонилась ко мне, тихо спросила:
— О чем вы думаете?
Не размышляя, я ответил:
— О том, что жизнь лжива.
Она отстранилась с несколько удивленным видом:
— Не думала, что проблема в этом. По-моему, жизнь реальна более, чем следовало бы.
И мы снова замолчали. Она курила, переводя взгляд с Мюллера на Ибрахима, по-прежнему занятых своим разговором. Я отметил про себя, что ее большие глаза все еще хранят выражение, появившееся в них к концу пресс-конференции с Педро Ибаньесом: зрачки беспокойно бегают, а веки то и дело вздрагивают. Она пыталась справиться с собой, непрерывно курила и улыбалась какой-то застывшей улыбкой. С близкого расстояния я разглядел, что черты ее лица несколько крупноваты — нос длинен, рот широк. Но все вместе необыкновенно пропорционально и прелестно. Особенно ее украшали широкий лоб и густые, блестящие золотистые волосы, разделенные прямым пробором и заплетенные в длинную косу, которая была аккуратно уложена на затылке и оставляла открытой высокую белую шею. Наблюдая за ней, я отметил также, что ее улыбка не нарочита, просто ее лицо от природы улыбчиво. Откуда взялось это ощущение, я так и не смог определить.
Мюллер тем временем говорил Ибрахиму:
— Мы должны послать комиссию для расследования. Дело в том, что мы бедная организация, существующая на пожертвования ее членов, а большинство из них — старики вроде меня… Значит, даже если мы соберем средства, останется проблема найти добровольцев для поездки, я имею в виду молодых добровольцев, способных работать.
— А вы не можете организовать это в сотрудничестве с какой-либо другой организацией? — спросил Ибрахим и начал перечислять организации и комитеты, имеющие представительства в Ливане. Видимо, он был настроен не отпускать Мюллера, пока не получит от него согласия. Нам с Бриджит явно не было места в их диалоге, и я вполголоса заговорил с ней:
— Из слов Мюллера в начале конференции я понял, что перевод — не ваша специальность?
Полушепотом, как и я, она ответила:
— Если бы было иначе, я не испортила бы конференцию.
И с извиняющейся улыбкой развела руками.
— Но ваша реакция, — возразил я, — была единственным проявлением человечности на этой конференции.
Улыбка исчезла с ее лица, выражение стало жестким:
— Нет, я не лучше других, это была просто минута слабости.
— Вам ни к чему извиняться!
— Все дело в том, — она пожала плечами, — что я не люблю притворства, не хочу, чтобы в моем поведении видели не то, что есть на самом деле. Ведь я вам говорила, что ненавижу ложь?
Я решил сменить тему и, указывая на ее синий костюм, спросил:
— Вы работаете стюардессой?
— Нет. Но у меня, можно сказать, смежная профессия, я — туристический гид.
Я хотел во что бы то ни стало продолжить разговор, чтобы не возвращаться к отчуждающему нас друг от друга молчанию, и поэтому спросил:
— Вы любите свою работу?
— Я ее не выбирала, — улыбнулась Бриджит, — но так случилось, что я знаю несколько языков, и в этой стране для меня как для иностранки работа гида оказалась самой подходящей.
Я искал, что бы еще сказать, но не нашел. Откинулся на спинку стула и умолк. Она какое-то время смотрела на меня выжидательно, потом отвела глаза и закурила новую сигарету.
Мюллер окончил свой разговор с Ибрахимом и сердито обернулся к ней:
— Хватит курить, Бриджит!
Она ласково потрепала его по руке:
— Не гневайтесь, доктор, во время работы я вообще не курю — и добавила со смехом: — вы же знаете, что в туристических автобусах курить запрещено.
Еще раз я отметил про себя, что когда она смеется или улыбается, или даже просто шевелит губами, на ее подбородке и возле глаз появляются тонкие параллельные морщинки. Может, это и создает впечатление постоянной улыбки на лице? Я внимательно разглядывал ее и думал: а откуда возникает то, другое выражение, которое я никак не могу определить?
Мюллер в это время обратился к ней по-немецки. Немецкий я немного понимаю и сумел разобрать заданный им вопрос:
— Что это, Бриджит, наказание? Это нехорошо.
