Любовь в Венеции. Элеонора Дузе и Александр Волков полностью

Сегодня в десять мне нужно было поехать к Леваш.[овым] (потому что я живу в гостинице, несмотря на их приглашения), и там мне показывают письмо от тебя и говорят обо мне и т. д… Я говорю, что не хочу его читать, потому что надеюсь сам что-нибудь получить. Иду на почту и нахожу там три твоих письма.

Перечитаю их еще раз десять, а сейчас пишу быстро, чтобы не задерживать почту. Я живу в том же отеле, где всё мне говорит о тебе.

Представляю себе, как ты идешь по коридорам в своей большой шубе, возвращаясь из театра.

Вижусь со многими, но решил не ехать в деревню и послать туда моего старшего сына, а потом с ним должен приехать управляющий в Петербург.

Завтра еду в Москву на пять дней (включая дорогу).

Оттуда вернусь сюда, поеду к брату (час от Петербурга) и буду готовиться к поездке в Дрезден. Наконец, примерно 1 июня я, конечно, буду в Дрездене.

Дело в том, что мой брат женился и мне нужно увидеться с ним и с его женой.

Я последую твоему совету относительно людей, которых невозможно переделать. Ты права – какой в этом смысл?

В Москве я буду холоден с той, что называет меня «Саша», и на каждом шагу я буду думать о той, которая меня так не называет, но составляет единственное живое счастье моей души и ради которой я готов забыть всё. […]

Я так рад, что мне удалось отменить поездку в деревню. Погода дождливая и холодная и это риск и бесполезная трата времени, если я смогу всё устроить самостоятельно и с помощью сыновей.

Увижу Урусова в Москве. […]

Увы, Гейдена здесь нет. В деревне. Не теряю надежды увидеть его снова, потому что в письменной форме эти вещи не делаются. […]

Да хранит тебя Бог, милая дорогая женщина, которую я обнимаю и прижимаю к своему сердцу.

Ах, как мне нужны твои руки, твое тело, такое гибкое и такое жаркое, наконец, – вся ты – такая нежная, такая благородная, такая неистовая, такая грустная, такая страстная. До свидания, да хранит тебя Бог. Твой, твой [без подписи]

[4.5.1892; Санкт-Петербург – Вена][505]

[…] Собираюсь написать тебе длинное письмо, чтобы рассказать о делах в Англии, только хочу предварительно повидать Ур. [усова] в Москве.

Я возвращаюсь в Петер.[бург] 24-го числа, это решено. В деревню не поеду, отправлю своего старшего сына. От другого – ни слова! Три телеграммы без ответа. Вероятно, он сменил жилье или живет у друзей. Впрочем, я больше не беспокоюсь. Но это непростительно, по-детски. […]

[5.5.1892; в поезде Москва – Вена]

[…] От твоего письма из Вены, в котором ты рассказываешь о сплетне, появившейся в газете, у меня разболелось сердце. По тысяче причин, которые все относятся к тебе, моя дорогая преданная подруга.

Это первый настоящий вред, который я причинил тебе[506]. Ты воспринимаешь это так же, как и все, что делаешь, но факт в том, что там есть злоба. Ты должна понять: опасность для тебя в этих вопросах больше, чем для других, потому что ты по своему роду деятельности, по своим прецедентам, подвергаешься гнусной огласке. Все смотрят на тебя, особенность твоей работы вынуждает тебя быть объектом пристального внимания. Все хотят познакомиться с тобой, проникнуть в тайники твоей души – это ясно. Чем больше ты интересуешь этот сброд со сцены, тем больше им интересно узнать, что происходит за кулисами. Я не думаю, что у тебя когда-нибудь может быть друг – никто не может подойти к тебе без подозрения с твоей стороны, потому что ты интересный субъект.

Боюсь, это добавляет еще больше горечи твоей душе, больше печали твоему доброму и благородному сердцу.

Уверяю тебя, в такие минуты мне бы хотелось, как и прежде, исчезнуть, чтобы не причинять этого вреда.

Но, с другой стороны, я думаю, что если и есть кто-то, кто сумеет держать его в самых минимальных пределах, то это всё же я. И именно об этих пределах я хочу с тобой поговорить.

Вот почему я боялся всех этих тупиц вроде Вурм.[бёк] и В. [индиш]-Г.[рэтц][507].

Особенно здесь опасность может прийти косвенно.

Их глупое общество осуждает их же за так называемый либерализм.

Я достаточно хорошо знаю австрийское общество, чтобы сказать тебе, что оно – сброд посредственностей.

Ты не представляешь, сколько таких людей, начиная с родителей, друзей и т. д. этих дам, сделают всё возможное, чтобы унизить человека, когда увидят, что этот человек, не будучи одним из них, интересуется кем-то из их презренных членов.

Если у этой самой В.[индиш]-Г.[рэтц] однажды случится большой или маленький скандал с каким-нибудь скверным персонажем, – скажут, что это результат ее дружбы с тобой и т. д… и т. п… Ты для них актриса и этого достаточно.

Можешь понять тогда, как, например, Козима[508] была права, считая себя вне человечества вообще. Как она была права, что никуда не ходила, и ждала, пока люди придут к ней. Потому что это подлое общество не видело в ней культурную женщину и т. д…, а видело только жену одного музыканта и внебрачную дочь другого.