Любовь в Венеции. Элеонора Дузе и Александр Волков полностью

Из всех стран Австрия меньше всего понимает аристократизм утонченности. Подумай только, что это страна, где все эти великие семьи (даже не правящие) теряют свое состояние, свой майорат, если свяжут свою жизнь узами брака с представителями буржуазии! В России, дикой стране, можно жениться на своей кухарке, ничего не потеряв материально, если только ты не из императорской семьи.

Я тебе всё это рассказываю (слава богу, поезд остановился), чтобы ты поняла ценность дружбы этой В.[урмбёк] или этой В. [ин диш] – Г. [рэтц].

Так что, как можно дальше от них – вот, чего бы я хотел и поэтому даже не упомянул их в числе женщин, которые, как мне казалось, были бы достойны тебя. Именно поэтому, рекомендуя тебя в Петер.[бурге], я назвал тебе лишь тех людей, которые смогли понять разницу между героиней и актрисой, которая любит, но не продает себя. […]

Я слышал однажды от одного австрийца в большой гостиной, когда Шлейниц был еще жив, что его жена[509] состояла в любовных отношениях с Вольк.[енштейном] с целью выйти за него замуж после смерти Шлейница, чтобы стать женой посла и т. д. Подоплекой таких историй было отвращение этих католических свиней к человеку, который был свободомыслящим и имел более широкие взгляды. […]

Таково общество – это борьба. Тот, кто умеет игнорировать его, кто умеет выбирать, тот страдает от него меньше всего.

Вот почему, говорю я, хорошие, действительно хорошие люди, – лучшие, – должны тянуться друг к другу, а не уничтожать друг друга, потому что, уничтожая себя, они уменьшают свое число и усложняют задачу собратьям. Они предают своих друзей.

Так что бороться, но бороться со всей хитростью, необходимой, чтобы держать этих негодяев в узде. […]

Теперь к практичным вопросам. В Петербурге распродажа – она должна была начаться завтра. Сегодня я собрался составить список очаровательных вещиц и хотел оставить деньги графине Л.[евашовой], чтобы она купила для тебя кое-какие.

Но прежде чем пойти к ней, я подумал зайти на почту, там получил твое письмо.

Всякое желание пропало, потому что в очередной раз сплетни смешали наши имена, так как Л.[евашова], как ты знаешь, болтала об этом направо и налево, – не злобно, ради светской беседы, – но другие-то делают выводы по-своему.

Я сейчас думаю, как действовать, чтобы не распространялись возможные слухи, появившиеся благодаря этой газетной сплетне. Это необходимо. Во-первых, надеюсь, что эта газета несерьезна и неизвестна. Во-вторых, думаю, ее будут рассматривать как одну из газетных историй. В-третьих, попроси В.[индиш]-Г.[рэтц], если возможно, и соблюдая предосторожности, чтобы она, нашла этот номер, а ты вышли его мне в Дрезден, когда узнаешь, что я туда еду.

Я планирую поехать с женой в Венецию как можно быстрее, чтобы ты могла, приехав, остановиться у нас, и эта история была бы улажена хотя бы для любопытных.

Возможно, лучше добраться туда раньше тебя, но не поодиночке.

Это серьезные вещи. Поговорим об этом позже. Мы сделаем все, что сможем.

Подозрение возможно всегда, от подозрений не застрахован никто, кроме людей старше восьмидесяти лет. […] Ты права насчет осторожности, с которой следует обращаться с письмами. Это главное, признаю.

Бабушка Матильды, умирая, сказала: закрой двери и не пиши писем. Последнее, однако, сложнее. […]

Я хочу написать твой портрет, хочу, чтобы моя жена иногда приходила в студию, как и другие, хочу, чтобы они все поняли, что в этих условиях распускать сплетни легко, но они ничего не доказывают и т. д. и т. д. В конце концов, чувствуя себя достойным тебя, и чувствуя тебя достойной меня, моя совесть спокойна, и «avanti[510]», как ты говоришь. […]

Дай бог, чтобы твое сердце не слишком пострадало от этой сплетни подлых журналистов и остерегайся малейшей откровенности на эту тему с кем-либо. Смейся в лицо тем, кто говорит тебе об этом. Твой, [без подписи]

P.S. […] Я позвонил Ур.[усову]. Он в городе и ждет меня в половину четвертого.

Прокричал мне по телефону: «Как, Вы здесь, вернулись из Египта?!» Нам нужно что-то подготовить для этой истории.

Надеюсь, ты поняла мою мысль – потом мы посмотрим, но думаю, что лучше приехать в Венецию (для начала), когда там будет моя жена.

Потом она уедет в августе. Говоря «ты придешь в наш дом», я не имею в виду, что ты останешься с нами, но ты придешь повидаться с нами, это значительно облегчит тебе свободу обустройства твоего дома и работу в студии, чтобы сделать твой портрет. Обо всем этом мы поговорим из Дрездена, куда письма будут идти быстрее. Да хранит тебя Бог, моя дорогая, мой дорогой друг! [без подписи]

[11.5.1892; Санкт-Петербург – Вена[511]]

[…] Теперь о серьезном. Как нам организоваться в Венеции, оставив как можно меньше места сплетням и догадкам?

Я бы уже написал из Москвы, но не хотел этого делать, не имея от тебя данных, которые надеялся найти, но, увы, их нет ни в твоих письмах, ни в твоей телеграмме.