В половине восьмого появился сэр Джон, Генеральный секретарь Лиги Наций, слегка под мухой. Лицо Бенедетти осветилось любовью, он подлетел к сэру Джону легкой балериной. Эта любовь не была наигранной, Бенедетти был социальным существом до такой степени, что искренне обожал любое влиятельное лицо, которое могло быть ему чем-нибудь полезным. Наиболее эффективно — и, соответственно, с наибольшей пользой — можно выразить только искренние чувства. Да и совесть потом чиста. Бенедетти, слишком большой подлец, чтоб быть нечестным, даже в одиночестве перед зеркалом он был убежден, что любит Генерального секретаря и считает его великим человеком. Точно так же он любил и уважал предыдущего Генерального секретаря. Но когда тот ушел в отставку, он мгновенно забыл его, полностью охваченный энтузиазмом перед сэром Джоном, чья фотография тут же сменила на письменном столе Бенедетти фотографию его предшественника.
Сэр Джон беседовал теперь с Бенедетти, фамильярно взяв его под руку. Это прикосновение великого человека кружило голову его подчиненному, наполняло его душу неизъяснимой благодарностью. Подобно Адриану Дэму за несколько недель до этого, он шел, как испуганная нимфа, под ручку с обожаемым начальником, потрясенный такой добротой и простотой, гордый и целомудренный, вознесенный верховной рукой, поднимая время от времени на сэра Джона молитвенный взор. Поскольку под завесой его заинтересованной любви к важной шишке скрывалась другая любовь, ужасная, подлинная и не ищущая выгод, гнусная любовь-преклонение перед мощью, любовь самки к насильнику, животный трепет перед сильнейшим. Ой, хватит, хватит с меня этой шайки, я их столько видел в своей жизни.
Мадам Дэм сидела за письменным столом в своей комнате и заканчивала просматривать почту, поддерживая силы с помощью сушек, которые она поедала со зверским хрустом.
Она только что поставила подпись под письмом друзьям в Лозанну, супружеской паре; письмо завершалось ее излюбленной формулировкой, а именно: «Наша пара вашей паре наилучшие пожелания дарит!» (Она взяла в оборот это «наша пара вашей паре» после того, как увидела его в конце письма мадам Рампаль. «Оригинально, — говаривала она обычно, — и потом, так лаконично и прямо в точку». На что ее муж всегда добавлял: «А ессе это зе красиво, в рифму».)
Аккуратно заклеив языком конверт, она вновь принялась за вязание, пока месье Дэм, взгромоздившись на стул, выверял с помощью уровня с водяным шариком, ровно ли установлено зеркало в дверце шкафа. А вот и нет, черт подери, неровно! Надо быстро подложить клин под ножку шкафа! Спустившись на пол, он потер руки, довольный тем, что может принести какую-нибудь пользу. Мадам Дэм, приступив к вывязыванию прямоугольного, легкого в исполнении участка, почувствовала желание поболтать.
— Что это ты делал сейчас внизу так долго?
— Да это вчерашний графин. Крупной солью и уксусом я сумел справиться с мерзким осадком и потом я его долго встряхивал, положив толченой яичной скорлупы из моего запаса и немного воды. Ты увидишь, графин стал такой красивый, он весь сияет!
— Ну ты у нас главная женщина в доме, — сказала она с высокомерной улыбкой и шлепнула маленького супруга по руке, затем зевнула. — Представь, уже среда, так ведь и не скажешь, что мы принимали Канакисов целых три дня назад. Ужин удался, ты не находишь? У меня остались приятнейшие воспоминания.
— Ах, ну да, конечно, — сказал месье Дэм, очень занятой, склонившись над своей коробкой с инструментами.
— И, кстати, мадам Канакис мне на следующий день позвонила и сказала, что она счастлива была со мной познакомиться, что она очарована и так далее, видно, что она дама, что называется, комильфо и все светские правила знает назубок, к тому же, я чувствую, она большой души человек, мне с ней было так хорошо, так легко.
— Ну конечно, — сказал месье Дэм. (Ему-то она показалась кривлякой, эта дама, и все время она говорила о какой-то музыке, которую никто никогда не слышал. О, вот хороший клин, нужной толщины.)
— А месье Канакис какой милый человек, воспитанный, прямо великосветский. Ты заметил, что он поцеловал мне руку?
— Да, я заметил, — сказал месье Дэм, стоя на коленях перед шкафом.
— Мне кажется, это так крясиво, сразу понятно, что он — светлая личность. В общем, удачно мы распорядились этим меню от Росси, вот только остались гусиная печень и икра.
— Прекрасно, — сказал месье Дэм, всецело поглощенный забиванием клина, готовясь к последним, филигранным ударам молотком.
