— Вот я тоже так думаю, — прервал его Солаль. — А потом, они выглядят такими жалкими с их идиотскими шляпками, и так они смешно подпрыгивают на высоких каблуках, и смешны их объемистые зады, и так противно их оживление, когда они говорят о тряпках! «Представь себе, она заказала английский костюм у портнихи! Какой кошмар, мне за нее было стыдно! Костюм — это такая сложная работа, особенно пиджак, это мужская работа, ясно ведь, портнихи же шить толком не умеют, застрочат все складки!» А если ты осмелишься хоть немного покритиковать ее новое платье, она становится агрессивной, ты теперь ее враг, она смотрит на тебя с ненавистью, или же она впадает в манию преследования и хочет покончить с собой. Итак — больше никаких женщин, они мне больше не нужны! А еще эта необходимость лежать рядом с ними, после того что Михаэль называет обычным делом, а они нежно воркуют и гладят тебе плечико, они всегда так делают после этого, такая у них мания, и они ждут кусочек сахара от дрессировщика в награду, чтобы ты им говорил всякие благодарственные красивости и как все было божественно. Вполне могли бы оставить меня переживать мой позор в одиночестве. Итак — больше никаких женщин! Надо вырвать мне все зубы, тогда они больше меня не захотят, вот и выход из положения! Увы, ничего не сделаешь, она меня преследует, — простонал он, потягиваясь. — Адриан, добрый мой Адриан, подкрепи меня вином, освежи меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви. Нет, не от любви, но она меня преследует. — (Обрадованный нежданным «тыканьем», но при этом обескураженный вином и яблоками, молодой чиновник постарался изобразить понимание и сочувствие.) — Скажи, Адриан, можно называть тебя на «ты»?
— О, конечно, месье, даже наоборот. Ну, в общем я хочу сказать…
— Не говори мне месье, говори мне брат! Мы братья-человеки, ты и я, нам суждено умереть, скоро мы будем лежать под толщей земли, ты и я, абсолютно спокойные, параллельно один другому, — радостно объявил он. — Давай, пей это шампанское, оно кипучее, как ты, и благородное, как она! Пей, и я расскажу тебе о моей навязчивой идее, одержимости одной ослепительницей, опасной и пугающей со своими длинными ресницами, о Наираде, что так жестоко лишила нас своего общества. Пей, — приказал он Адриану, который тотчас же повиновался, поперхнулся и закашлялся. — Нет, друг мой, нет, мой верный Полоний, лишь только от любви я пьян! От любви я пьян, и так сильно, что готов схватить тебя за бороду и в воздухе крутить целый час подряд, так я люблю ее и так люблю тебя при этом! Ох, я знаю, я плохо говорю, поскольку не так уж давно этот язык стал мне родным! Вот так, пьян от любви, — растерянно улыбнулся он, — но вот что самое ужасное — понимаешь, у нее есть муж, и, если я заберу ее себе, он будет страдать. Но что же делать? Ах, нужно, чтобы я рассказал тебе о ней все, о всех ее прелестях, о ее длинных изогнутых ресницах, о ее монологах в одиночестве, о ее родине — Гималаях. Все тебе рассказать, поскольку ты один можешь меня понять, и да свершится воля Божья! Да, все тебе рассказать, и о той влюбленности, которая еще будет между нами, но прежде надо принять ванну, потому что мне жарко. До скорого, славный Адриан.
Оставшись один, Адриан фыркнул, как школьник. Босс совершенно чокнутый. Параллельные трупы, виноград, яблоки — это все от шампанского. Но почему ослепительница, почему Полоний? А эта прихоть — схватить его за бороду, уж так он его любит? Вот смеху-то! Надо же так набраться! Ну и какая разница, он сказал мне, что он меня любит, представляешь? Для личной дружбы лучше не придумаешь!
