— Так вот, я предлагаю вам пари. Если в течение трех часов вы не влюбляетесь, я назначаю вашего мужа начальником отдела. Слово джентльмена, клянусь здоровьем дяди. Согласны? Если вы предпочтете уйти, это ваше право, — добавил он, помолчав, и показал на дверь. — Здесь выход для носа, он, я думаю, пройдет без проблем.
— Хам, — сказала она, стиснув зубы.
— Ну что, уходите или принимаете пари?
— Принимаю пари, — сказала она, пристально взглянув на него.
— Уверена в себе, — улыбнулся он. — И все-таки — одно условие. До часу ночи вы не произносите ни слова. Согласны?
— Да.
— Честное слово?
— Мне ни к чему его давать. Мое «да» — это «да».
— Ваше «нет» тоже. Значит, в час ночи — вы уже с безумными глазами, а в час сорок мы уже на вокзале, пьянящая поездка — к морю, к солнцу. О чем вы думаете? Ясно, все не так сразу. Хорошо, скажите то, что хотите сказать. Давайте, пока еще есть время. Потому что в час ночи ты поднимешь на меня восторженные глаза. Давайте, говорите.
— Гнусный еврей, — сказала она и метнула в него быстрый взгляд, словно злое дитя.
— Спасибо от имени вашего Христа, обрезанного на восьмой день после рождения. Впрочем, это не важно. Мы презираем ваше презрение. Будь благословен, Всевышний, Господь наш, Который избрал нас среди всех народов и возвысил над всеми нациями. Так говорим мы вечером во время праздника нашей Пасхи. Вас шокирует мой халат? Как правило, их вполне устраивают мои халаты. Они более терпимы, чем мужчины, менее социально ангажированы, особенно молодые. Еще в них хорошо вот что — стоит страсти охватить их, и они становятся филосемитками. Вы увидите. До скорого. Пока будете ждать, припудрите нос. А то он блестит.
Когда он вернулся — высокий, стройный, волосы в живописном беспорядке, облаченный в белый смокинг, — он подошел к зеркалу, повязал свой командорский галстук, очень себе понравился и повернулся к ней, чтобы полюбоваться произведенным эффектом. Поскольку она оставалась бесстрастной, он подавил зевок, затем положил на туалетный столик сложенный вдвое листок.
— Это приказ о назначении, который вы передадите вашему мужу в случае, если я проиграю пари. Директор секции разоружения. Он там будет бездельничать так же успешно, как и любой другой на этом месте. Я поздравляю вас, нос больше не блестит. Мне, я так думаю, идет этот смокинг, правда? Да, он мне очень идет, спасибо.
Он взял розу, глубоко вдохнул аромат и отбросил в сторону. Держа в руке четки из сандалового дерева, он обошел гостиную, затем вернулся к зеркалу, оглядел свою грудь.
Хорошее местечко — в углу, образованном грудной костью и третьим межреберным промежутком. Но в самый ответственный момент возможно ошибиться, когда нажмешь на спуск, поскольку в момент ухода так или иначе охватит волнение. Значит, это местечко нужно заранее отметить, нужно сделать там татуировку, голубое пятнышко. Вдруг раздался звонок. Он снял трубку.
— Добрый вечер, Адриан. Нет, вы меня не побеспокоили. Да, мне нужны ваши комментарии. У вас есть время. Нет-нет, вы мне не помешали. Я еще не начал ее соблазнять. Да, кстати, в вашем романе не забудьте про изначальное презрение Дон-Жуана. Как я вам уже сказал, это презрение обусловлено тем, что он знает: стоит ему захотеть, за три дня или даже за три часа эта гордая дама из общества, такая недоступная и надменная в своем кресле, будет идиотски ворковать и принимать в постели позы, несовместимые с ее нынешним достоинством. Все дело в стратегии. Итак, с самого начала он не особенно уважает ее, и ему представляется смешным, что она так пристойно сидит в кресле, что она избегает смотреть на его домашний халат. Смешным, потому что он знает, стоит ему постараться, она будет скакать, как карп и задыхаться, как загнанный зверь, ночная рабыня, голая, дергающаяся под ним, о бедный Жуан, она будет то тихонько постанывать, то вскрикивать, и глаза ее закатятся в священном экстазе. О та, которая не даст себя соблазнить или же станет моей из благородных побуждений, я буду валяться в пыли у ее ног всю мою жизнь! Итак, изначальное презрение, но оправданное постоянно кровоточащим сожалением.
