Так, нужно успокоиться, есть у меня один прием, как будто я бьюсь со страшной силой об стенку, дзинь, бум, отлично, а теперь еще сильнее, на всех парах в стену, как снаряд, бумм, замечательно, голова слегка треснула, это полезно и к тому же очень приятно, мне сразу стало лучше, просто шикарно, в доме никого нет, я свободна до самого вечера, интересно, как там мой лягушонок, утром что-то было не очень, надо ему снова обработать рану йодом, бедный мой шпунтик, такой терпеливый, безропотный, не жалуется, хотя ему наверняка щиплет, ну что делать, мой миленький, это для твоего же блага я тебя мажу этим мерзким йодом, он еще пока такой слабенький, надо мне ему давать что — нибудь такое питательное, укрепляющее, я возьму его погулять в сад после сиесты, ты увидишь, как там хорошо, тебе понравится, будем с тобой пить чай, устроим пикник на траве, а что, если стать несравненной укротительницей тигров, буду в высоких сапогах входить в клетку, властный щелчок кнута, повелительный взгляд, глаза мечут искры — и двенадцать устрашенных тигров отступают, зарыдав, пардон, зарычав, ну и, короче, оглушительные аплодисменты, нет, скорее первым аплодирует красавец дирижер, и все вслед за ним, а я даже не кланяюсь, я стою недвижимо, с отстраненным видом, и разочарованно удаляюсь, увы, это неправда, а когда мне было лет десять-одиннадцать, я должна была вставать в семь утра, чтобы в восемь быть в школе, но я ставила будильник на шесть, чтобы успеть представить, что я лечу солдата-героя, надо принять два порошка аспирина, два порошка — это лучше, чем две таблетки, как-то более по-мужски, я тогда смогу заснуть, хорошо? Хорошо, моя родная, нуда, ты моя родная малышка, а вообще, не надо аспирина, я уже и так спать хочу, ох, как классно, что темно, ничего толком не видно, я обожаю полумрак, я тогда себя ощущаю самой собой, мне так хорошо в постели, я шевелю ногами туда-сюда по кровати, чтобы насладиться одиночеством, без хазбенда, безо всякой скверны, я, видимо, так и засну в вечернем платье, что ж, тем хуже, главное — заснуть, когда спим, мы не так несчастны, бедный Диди давеча весь сиял, когда дарил мне этот браслет с бриллиантами, но я тоже была на высоте, я ему не сказала, что терпеть не могу бриллианты, но он славный, только вот трогает меня все время, это раздражает, я сначала дергаюсь, а потом делаюсь неподвижной, как в гробу, сверху кладбищенская земля, никак не вздохнуть, я задыхаюсь, я же верую в бессмертие души, черт возьми, не зря же столько народу в семье были священниками, возможно, здесь, у меня в комнате, сейчас находятся десять маленьких коал, они спят кружком каждый в своей люльке, скрестили лапки на груди, и у каждого такой симпатичный толстый нос, я их уложила спать, а перед сном накормила эвкалиптовыми листьями, ох, не могу больше с открытыми глазами, это все веронал, который я вчера приняла на ночь, он еще действует, я выпила его слишком много, надо, по крайней мере, снять мои любимые белые атласные туфельки, нет так нет, слишком я устала, слишком хочу спать, останусь в них, они мне не мешают, ладно, хватит болтать, спокойной ночи, дорогая, приятных снов.
Она сидела на краю кровати в вечернем платье, ее била дрожь. Это сумасшедший, она заперта в одной комнате с сумасшедшим, и ключ тоже у этого сумасшедшего. Позвать на помощь? Нет смысла, дома-то никого нет. Он уже ничего не говорил. Стоял к ней спиной и изучал в зеркале свое долгополое пальто и надвинутую на уши шапку.
Она содрогнулась, заметив, что теперь он наблюдает за ней в зеркале, улыбаясь и поглаживая жуткую белую бороду. Ужасающим было это задумчивое поглаживание. Ужасающей была беззубая улыбка. Нет, главное, не бояться. Он же сам сказал, что бояться ей нечего, он только хочет поговорить с ней, а потом сразу уйдет. Но мало ли что, это же сумасшедший, от него можно чего угодно ожидать. Внезапно он обернулся, и она почувствовала, что он сейчас заговорит. Да, надо делать вид, что внимательно слушаешь.
— В «Ритце», в тот судьбоносный вечер, на приеме у бразильского посла, я увидел вас и сразу полюбил, — сказал он и снова улыбнулся, сверкнув двумя клыками в черном провале рта. — Как мог попасть бедный старик на такой шикарный прием? Увы, только как лакей, лакей в «Ритце», подающий напитки министрам и послам, всякой швали, похожей на меня в былые времена, когда я был молод, богат и всемогущ, когда меня еще не постигли упадок и нищета. В этот вечер в «Ритце», судьбоносный вечер, она явилась мне, благородная среди плебеев, и казалось, что мы одни в этой толпе карьеристов, охотников за успехом, жадных до чинов и наград, похожих на меня в былые времена, и мы одни изгнанники, только я и она, такая же, как я, мрачная и презирающая эту толпу, ни с кем не вступающая в разговор, лишь самой себе подруга, один взмах ресниц — и я узнал ее. Это была она, неожиданная и долгожданная, избранная в этот судьбоносный вечер, избранная с первым взмахом ее длинных изогнутых ресниц. Она, божественная Бухара, чудесный Самарканд, изысканная вышивка на шелке. Она — это вы.
