Ожидание без тени скуки, ведь столько всего нужно сделать для него, столько всяких приготовлений, когда она освобождалась из-под надзора домработницы, именуемой про себя идиоткой, которая уходила сразу после обеда, закончив все домашние дела. Оставшись в одиночестве и обретя наконец свободу действия, влюбленная Ариадна немедленно осматривала маленькую гостиную, где она вечером будет принимать его, и, как правило, оставалась недовольна уборкой, произведенной идиоткой. Она надевала купальник и принималась за работу, подметала, протирала содой, натирала полы полотером, истошно терла, как оголтелая домохозяйка, чистила кресла и софу, любимую софу, героиню сегодняшнего вечера, бесполезно сметала отсутствующую пыль со всех возможных поверхностей, пылесосила розовый выцветший персидский ковер, поправляла цветы, задерживалась, чтобы посмотреть на них, прятала «Вог», оставляла на виду несколько скучных умных книг, вроде Хайдеггера, Кьеркегора или Кафки, на всякий случай укладывала в камин поленья, зажигала лучинку, чтобы проверить тягу, регулировала свет, приглушая его, поскольку такое освещение располагает к ласкам, переставляла кресла, шла в кухню, чтобы погладить платье, уже выглаженное идиоткой, но ведь она хотела именно это платье надеть сегодня вечером, ходила взад-вперед, иногда вспоминала о письмах своего мужа, оставленных без ответа, и встряхивала головой, как кобылица, сгоняющая слепня, а иногда напевала простенькие мотивчики, услышанные по радио. Говори мне о любви-и, нежные слова мне повтори-и, пела она, нарочно подражая голосу мидинетки. Ох, что поделать, ей это нравилось. Я стала полной кретинкой, но это наше предназначение, такие уж мы все, думала она.
Если дядька из радио сообщал что-нибудь о событиях на политическом горизонте или о доверительных беседах, которые вселяют надежду на разрядку международной напряженности, она слушала, раскрыв рот. Значит, есть люди, которые всем этим интересуются, значит, вот она какая, жизнь. Кучка кретинов, говорила она им, и затыкала рот дядьке из радио. Да, только одна вещь имела смысл — готовиться к его приходу и знать, что она ему понравится. А если по радио передавали воскресную проповедь и пастор говорил, что нужно посвятить себя служению Ему, она всей душой одобряла его слова. Да, да, служению вам, дорогой мой, вскрикивала она, и с удвоенным пылом поправляла цветы.
Вдруг, совершенно без всякого повода, роясь в шкафу, она говорила: ну что, старик, как дела? Заметив, что обращается к нему, она прикрывала ладонью кощунственный рот, отчасти шокированная, но отчасти и гордая своей дерзостью.
Она внезапно прекращала работу и решала развлечься, садилась за письменный стол, двадцать или тридцать раз писала имя любимого, затем и другие имена: Лальос, Альсол, Льосал. Или еще, стоя перед зеркалом, она говорила ему, что любит его, говорила это с самыми разными интонациями, чтобы выбрать наиболее удачную и использовать ее вечером. Или еще, в черном пеньюаре и с красной лентой Почетного легиона на шее, она изображала его, чтоб быть с ним. Я люблю вас, Ариадна, говорила она низким, мужским голосом, и в зеркале целовала губы, которые он будет целовать сегодня вечером.
Она находила сигареты, которые он выкурил вчера вечером, закуривала, и как же сладостно было затягиваться этим священным окурком. Или еще хотела посмотреть, как же она выглядела вчера вечером, когда поцеловала ему руку, посмотреть, нравилась ли она ему тогда. Перед зеркалом она приникала губами к руке, склоняясь над ней, так ей было трудно себя увидеть, но она старалась изо всех сил, закатывая глаза. Или же она перед зеркалом повторяла фразы, которые говорила накануне. Храни меня, храни меня всегда, говорила она, и эти слова вдохновляли ее. А еще она приспускала пеньюар и смотрела в зеркало на свои груди, те груди, которые он будет целовать сегодня вечером.
Мои поздравления, говорила она им. Вы — моя слава и моя поддержка, говорила она. А этому типу в общем-то повезло, делала она вывод. Или же она вообще сбрасывала пеньюар, желая оценить собственную наготу. А я ничего, вполне, говорила она. Отдаете ли вы себе отчет в том, какое сокровище вам досталось, спрашивала она его, зажав нос пальцами, так что получался голос ее тети.
После обеда она надевала платье из сурового полотна, с пуговицами спереди по всей длине, и закрывала ставни. В плотном сумраке она расстегивала платье до середины и махала полами, как крыльями, воображая себя Никой Самофракийской. Дорогая, ты мне безумно нравишься, говорила она зеркалу. После него я больше всего люблю тебя.
Ее вдруг охватывали угрызения совести, к ней возвращалась благовоспитанность, она делала реверанс королю Англии, приглашала его сесть в кресло, садилась сама. Положив ногу на ногу, она обменивалась парой слов с Его Величеством, просила его запретить ужасную канадскую песню про жаворонка, которого ощипывают, зевала, любовалась своими зубами, расстегивала верх платья, доставала свою пышную грудь и ручкой писала на ней имя возлюбленного.
