Едва проснувшись, она бежала и открывала ставни, чтобы узнать, хорошая ли будет сегодня погода. Да, погода будет хорошая, и будет теплая ночь с множеством звезд, и они вместе будут смотреть на звезды, и обязательно будет соловей, и они будут вместе слушать соловья, она будет к нему близко-близко, как в ту первую ночь, и потом они пойдут гулять по лесу, взявшись за руки. И вот она гуляла по кухне, с вытянутой рукой и скруглив ладонь, в предвкушении вечера. Или же она включала радио, и если играл военный марш, которые часто передают по утрам, она маршировала вместе с воображаемым полком, приложив ладонь к виску в военном салюте, потому что он придет вечером, такой высокий, такой стройный, о, его взгляд.
Иногда она закрывала ставни, задергивала занавески, закрывала на ключ входную дверь, вставляла в уши восковые шарики, чтобы не слышать шума с улицы, того шума, который эта прекрасная педантка называла антагонистическим редуктором. В сумраке и в тишине она ложилась, закрывала глаза, чтобы с улыбкой рассказывать себе о том, что произошло вчера вечером, что они говорили и что они делали, рассказывать себе, свернувшись в клубочек, со всеми деталями и комментариями, она устраивала себе праздник рассказов обо всем до конца, так она это называла, и рассказывать еще о том, что будет сегодня вечером, и вот он являлся и касался ее груди.
Иногда, перед тем как проснуться, она тихонько напевала, тихо — тихо, чтобы не услышала служанка, пела в подушку пасхальный гимн Баха, заменяя имя Христа именем любимого, это было стыдно, но очень приятно. Или же она говорила с умершим отцом, рассказывала ему о своем счастье, просила его благословить ее счастье. Или же она писала имя любимого в воздухе, писала десять раз, двадцать раз. И если до завтрака у нее урчало в животе от голода, она злилась на это урчание. Хватит! — кричала она урчанию, Это же гнусно! Замолчи сейчас же, я же влюблена! Конечно, она понимала, что ведет себя как дурочка, но как было замечательно вести себя как дурочка — одна, в тишине и покое.
Или еще она решала устроить сеанс подробного рассматривания. Сначала полагалось очиститься, принять ванну, это неотъемлемая часть ритуала, но, внимание, тут она давала себе честное благородное слово не рассказывать себе в ванной о сегодняшнем вечере, иначе она там засидится и ритуал будет отложен. Скорей в ванну и потом — скорей к нему, скорее на сеанс рассматривания. Прыгая на одной ножке — так она была счастлива, — она мчалась в ванную комнату. Перед ванной, которая все никак не могла наполниться, она во весь голос распевала пасхальный гимн:
После ванны она проводила тот же церемониал, что и перед праздником рассказов: закрывала ставни, задергивала занавески, зажигала лампу у изголовья, затыкала уши восковыми шариками. Теперь внешняя жизнь больше не существовала, можно было осуществлять ритуал. Разложив на кровати фотографии, но лицом вниз, чтобы случайно не увидеть их раньше времени, она ложилась на кровать, выбирала свою любимую, он на пляже, на теплом песочке, накрывала ее ладонью, и начинался праздник рассматривания. Сначала — только босые стопы. Красивые, конечно, но это не так уж безумно интересно. Ее рука немного сдвигалась, открывая голые ноги. Это уже лучше, уже гораздо лучше. Теперь двигаться дальше? Нет, не сразу, нужно подождать до тех пор, когда будет уже невтерпеж. И вот понемножку ее рука перемещается, потихонечку открывая почти всю фотографию, и ее охватывает умиротворение. Это он, он, которого она ждет сегодня вечером. О, это лицо, теперь она открывает лицо, ее самый любимый момент, это лицо, ее сладкая мука. Внимание, не следует глядеть слишком долго: перестаешь чувствовать так остро. Да, лицо — все же самое важное, хотя и остальное тоже, даже это, ну да. Только он, он весь целиком, он весь — ее религия.
Она сбрасывала пеньюар, смотрела по очереди на своего обнаженного мужчину и на обнаженную женщину своего мужчины. О, Соль, будь же здесь, вздыхала она и затихала, задумавшись о сегодняшнем вечере, о том, как он придет, как сольются их губы. Но она не забывала при этом, не хотела забыть, что его она любит больше всего на свете, его походку, его взгляд. А потом происходило то, что должно произойти между мужчиной и женщиной, о, сладкая тяжесть, о, он, ее мужчина. Она раскрывала влажные губы, закрывала глаза и сжимала колени.
