— Я веду светскую беседу! — торжественно объявил месье Дэм, преисполнившись отваги. — Это свидетельствует о добром располозении духа и современном подходе к обсению! Но послусай, Диди, тебе не казется это несколько странным? Потому сто если мы вдруг все наснем так крисять, это будет похозе на собрание сумаседсих. Если это сситается хоросым тоном, сто делать, но ведь мы не услысым друг друга! С другой стороны, когда так крисис, это придает смелости, сюствуес себя знасительным. — (Адриан снял очки, провел рукой по глазам.) — У тебя какие-то неприятности, Адриан?
— Странная все же у нее манера разговаривать со мной через дверь. Я спросил ее, какое платье она собирается надеть сегодня вечером. — (Он высморкался и посмотрел на платок.) — И вот что она мне ответила: «Да, да, уж конечно, я надену свое самое лучшее платье для этого господина!»
— Но мне казется, это не такой уз плохой ответ.
— Да, но тон! Она была в ярости, вот что.
Привычным жестом месье Дэм провел рукой по вислым усам, переходящим в бородку, и активизировал мозг в поисках подходящего утешительного ответа.
— Знаешь, Диди, молодые зенсины иногда бывают немного нервные, а потом это проходит.
— До свидания, Папуля. Я люблю вас, вы это знаете.
— Я тозе, Диди. Не расстраивайся так. В дусе она осень славная, уверяю тебя.
Когда машина приемного сына исчезла из виду, месье Дэм поднялся в комнату и закрыл дверь на ключ. Положив на землю подушечку и поддернув брюки, чтобы они не вытягивались на коленках, он преклонил колени, поправил вставную челюсть и попросил Всевышнего хранить его приемного сына и подарить маленького ребеночка дорогой Ариадне.
Закончив молитву, не сказать чтобы наименее прекрасную из тех, что неслись к небесам в этот день, и уж точно более прекрасную, чем ханжеские прошения его супруги, бородатенький ангел встал с колен, совершенно уверенный, что все уладится месяцев через девять или даже раньше, потому что как только Ариадна узнает, что ждет ребенка, она конечно же станет спокойной и мягкой. Он вновь обрел душевное спокойствие, положил подушку на место, почистил брюки щеткой и уселся в кресло. Его выпуклые глаза хамелеона были прикованы к руководству по этикету, губы напряженно шевелились в тишине, он читал, ласково поглаживая пятно цвета бордо, которое называл родинкой.
Но ему быстро это надоело, он закрыл книгу, поднялся и стал искать себе занятие. Поточить все ножницы в доме? Это легко, нужно только разрезать ножницами лист наждачной бумаги, и в мгновение ока все готово. Так-то оно так, но Антуанетта скажет, что сейчас не время. Ладно, он сделает это завтра, когда будет покончено с этим дурацким званым ужином, на котором надо кричать, если хочешь быть светским.
Он сел, зевнул. Ох, как же ему неудобно в этом смокинге месье Лееберга. Славный человечек расстегнул две пуговицы на брюках, чтобы не было так тесно, и от нечего делать забарабанил по своему круглому пузу, представляя, что он вождь негритянского племени, скликающий воинов звуками тамтама.
На улице Монблан прохожие оборачивались, заглядевшись на бобровую шапочку, короткие штанцы и переливчатые гольфы маленького старичка, но особо не удивляясь, поскольку привыкли к разнообразной фауне Лиги Наций. «Что же делать?» — вопрошал себя дядюшка Салтиель, семеня по улице, останавливаясь порой, чтобы потрепать по щеке ребенка, и потом двигаясь дальше, ссутулившись и вновь погрузившись в свои мысли.
«В конечном итоге, да».
В конечном итоге, да, это то, что нужно: противопоставить христианской барышне первостатейную еврейскую конкурентку. Но где ее найти? Он не смог увидеться с раввином, поскольку тот был болен, а осел сторож в синагоге имел на примете только дочь мясника, значит, уж точно барышню, не искушенную в поэзии и не имеющую представления о лыжах и коньках. Ограничиться теми, кого можно найти на Кефалонии? Но минуточку, что мы там имеем в плане незамужних барышень? Он перебрал их в уме, загибая пальцы. Восемь, но только две подходящие. Правнучка Якоба Месхуллама получила бы славное приданое и была вообще очень даже ничего себе, но у нее не хватало одного зуба, к несчастью переднего. Можно было, конечно, быстренько сводить ее к дантисту… Нет, совершенно невозможно пытаться подсунуть Солю невесту со вставным зубом. Оставалась только дочка великого раввина, но у этой дурищи не было приданого.
«А по правде сказать, зачем ему приданое-то? Я подсчитал, что ему каждые три минуты в брючный карман падает-таки целый наполеондор. Но, между нами говоря, эти девицы на лицо такие страхолюдины, что его мадемуазель Ариадна просто одним пальчиком с ними справится».
