– Вы слишком скромны, миссис Гамильтон. И слишком строги со мной в последнее время. Кажется, мы были ближе, когда нас разделяли прутья решетки.
Элиза напряглась. Она внезапно осознала, что они остались вдвоем в одной комнате. Она еще ни разу не оставалась наедине ни с одним мужчиной, за исключением Алекса, с тех пор как покинула Олбани.
– Я вовсе не хочу, чтобы вы чувствовали себя нежеланным гостем, но должна признаться, ваше вчерашнее появление в одно время с моей сестрой несколько выбило меня из колеи.
– Надеюсь, что не стану доставлять вам неудобства дольше, чем это необходимо, миссис Гамильтон.
Элиза не могла не отметить, что он так и не сказал, сколько времени ему потребуется на то, чтобы обзавестись собственным жильем.
– Ваша с мистером Гамильтоном невероятная щедрость в час моей нужды значит для меня больше, чем я могу выразить словами, – продолжил Эрл, – как и отплатить другим способом, собственно говоря. Я нарисовал не менее семнадцати портретов за то время, что провел в тюрьме, и всех клиентов, за исключением двух, привел ко мне ваш муж. Именно благодаря ему я смог расплатиться с долгами и вернуть свою свободу – или правильнее будет сказать, – он обвел рукой гостиную, – перебрался в более роскошную камеру.
Элиза воспользовалась возможностью оглядеть комнату. Теперь она могла признаться себе, что за четыре месяца, проведенные в Нью-Йорке, они с Алексом создали прекрасный дом. Стены, имевшие приятный, но мрачноватый оттенок вечернего неба, когда они въехали в этот дом, теперь были обтянуты мятно-зелеными обоями с тонким узором цвета, который, как с удовольствием узнали Алекс с Элизой, назывался «Зелень Хукера»[14]. Более темным цветом был изображен украшенный семью арками кирпичный особняк в пасторальном пейзаже, имеющий более чем мимолетное сходство с особняком Скайлеров в Олбани.
Резная софа из ореха, достаточно длинная, чтобы вместить трех человек, была обтянута прекрасным солнечно-желтым жаккардом. С обеих ее сторон расположилась пара кресел, которые, не являясь частью гарнитура, тоже имели обивку из желтого жаккарда и поэтому довольно неплохо сочетались с софой. Низкий овальный столик, покрытый светло-золотистым лаком, объединял софу и кресла в одну композицию, в то время как вторая, меньшая, софа с такой же желтой обивкой, два плетеных стула по обе стороны от нее и старинное резное кресло завершали обстановку комнаты. Резное кресло походило на фамильную ценность (коей и являлось), так же как и пара небольших столиков с расписными столешницами, и добавляло комнате необходимую нотку домашнего уюта, без чего она казалась бы безликой в своей новизне. На каминной полке стояли часы из мрамора и серебра в окружении пары канделябров, ранее занимавших место в посудном шкафу в столовой.
Да, комната, определенно, была «роскошной», как выразился мистер Эрл. Они с Алексом заботливо подбирали каждый предмет обстановки, и в такие моменты Элиза думала, что они обставляют дом, в котором будут жить вместе, в котором станут растить детей. Но выходило так, что обычно в то время, когда они одновременно оказывались в этой комнате, там помимо них находилось еще с полдюжины гостей. Но чаще она становилась для Элизы роскошно обставленной клеткой.
Она предпочла не делиться подобными мыслями, вместо этого заметив:
– Семнадцать картин. Сколько же времени вы провели в тюрьме?
– Чуть больше восьми месяцев. – Ральф произнес это почти с тоской, словно побывал в одном из южных штатов во время зимы и теперь вспоминал, как наслаждался солнцем и теплом. И действительно, он продолжил: – Должен, однако, признать, что тюрьма пошла мне на пользу в некотором смысле. Я никогда не был особо общительным, предпочитая компанию одного или двух достойных людей целой толпе знакомых. И за всю свою жизнь у меня никогда не было такого продуктивного периода.
– Да, я пытаюсь уложить это в своей голове. Вы работали над моим портретом почти месяц, и он был все еще «не вполне закончен», когда вас вчера выпустили. Так как, объясните, вам удалось написать шестнадцать – шестнадцать, я права? – за предыдущие семь месяцев?
Эрл пытался изобразить невозмутимость, но у него не вышло. По его лицу скользнула усмешка, быстро превратившаяся в широченную улыбку, а мгновение спустя он уже заливался хохотом. Его сотрясали настолько сильные раскаты смеха, что ему даже пришлось поставить бокал с вином на лакированный столик (к счастью, не пролив на него ни капли). Элиза изо всех сил пыталась поддержать его веселье, но никак не могла понять, чем оно вызвано.
– Боюсь, вы меня раскусили, – заявил он, как только снова смог говорить, то есть после того, как промочил горло добрым глотком вина и снова наполнил бокал. – Я тянул время.
– Тянули время? Хотите сказать, намеренно продлевали мои визиты?
