Гостиная Конни располагалась на верхнем этаже в центральной части дома. Покои и гостиная Клиффорда, разумеется, на первом. Микаэлису польстило приглашение в апартаменты хозяйки. Ничего не замечая вокруг, пошел он за слугой… Впрочем, он вообще ничего не замечал и с окружением не соприкасался.
В гостиной он осмотрелся, приметил отличные немецкие копии Ренуара и Сезанна на стенах.
– Как у вас здесь хорошо, – похвалил он и осклабился. Странная была у него улыбка – точно болезненный оскал. – Умно вы поступили, наверху устроились.
– Да, здесь лучше, – согласилась она.
И впрямь: во всем доме лишь ее комната не была безнадежно уныла и старомодна. Лишь в ее комнате запечатлелся характер хозяйки. Клиффорд ее вообще не видел, да и не многих гостей приглашала Конни к себе наверх.
Они с Микаэлисом сели слева и справа от камина и затеяли разговор. Она расспрашивала его о семье, о нем самом. Люди, казалось, всегда несли с собой чудо, и уж коль скоро они пробуждали в Конни сочувствие, не все ли равно, к какому классу принадлежат. Микаэлис говорил совершенно искренне, но не играл на чувствах собеседницы. Он просто открывал ей свою разочарованную и усталую, как у бездомного пса, душу, иногда чуть обнажая уязвленную гордыню.
– Вы – словно птица, отбившаяся от стаи. Почему так? – спросила Конни.
И снова большие карие глаза пристально глядят на нее.
– А не все птицы стаи держатся, – ответил он и прибавил с уже знакомой иронией: – Вот вы, например? Вы же тоже сами по себе.
Слова эти смутили Конни, и она не сразу нашла что ответить.
– Далеко не во всем, не то что вы.
– А я, выходит, безнадежный одиночка? – спросил он, снова осклабившись и сморщившись, как от боли. Лишь в глазах на исказившемся лице все та же грусть, или же смирение перед судьбой, или разочарование, или даже страх.
– Конечно! – У Конни даже захватило дух, когда она взглянула на него. – Конечно, одиночка.
Сколь велик зов его плоти! Конни с трудом сохранила спокойствие.
– Вы совершенно правы! – ответил он, отвел взор, опустил глаза, лицо же оставалось неподвижным, как древняя маска древней расы, которой ныне уже нет. Микаэлис отстранился и замкнулся. От этого, именно от этого лишилась Конни спокойствия.
Вдруг он снова поднял голову, посмотрел ей прямо в лицо: ничто не укроется от такого взгляда, такой человек каждую мелочь приметит. И в то же время словно малое дитя воззвало к ней среди беспросветной ночи. И глас, рвущийся из его сердца, отозвался у Конни во чреве.
– Спасибо за то, что думаете обо мне, – только и сказал он.
– Отчего же мне не думать?! – едва слышно с чувством произнесла она.
Микаэлис криво усмехнулся, будто хмыкнул.
– Ах, вон, значит, как!.. Позвольте руку! – вдруг попросил он и взглянул на нее, вмиг подчинив своей воле, и снова мольба плоти мужской достигла плоти женской.
Она смотрела на него зачарованно, неотрывно, а он опустился на колени, обнял ее ноги, зарылся лицом в ее платье и застыл.
Потрясенная Конни как в тумане видела мальчишески трогательный затылок Микаэлиса, чувствовала, как приник он лицом к ее бедрам. Смятение огнем полыхало в душе, но почти помимо своей воли Конни вдруг нежно и жалостливо погладила такой беззащитный затылок. Микаэлис вздрогнул всем телом.
Потом взглянул на нее: большие глаза горят, в них та же страстная мольба. И нет сил противиться. В каждом ударе ее сердца – ответ истомившейся души: отдам тебе всю себя, всю отдам.
Непривычны оказались для нее его ласки, но Микаэлис обращался с ней очень нежно, чутко; он дрожал всем телом, предаваясь страсти, но даже в эти минуты чувствовалась его отстраненность, он будто прислушивался к каждому звуку извне.
Для Конни, впрочем, это было не важно. Главное – она отдалась, отдалась ему! Но вот он больше не дрожит, лежит рядом тихо-тихо, голова его покоится у нее на груди. Еще полностью не придя в себя, она снова сочувственно погладила его по голове.
Микаэлис поднялся, поцеловал ей руки, ступни ног. Молча отошел к дальней стене, остановился, не поворачиваясь к Конни лицом. Потом вернулся к ней – Конни уже сидела на прежнем месте подле камина.
– Ну, теперь вы, очевидно, ненавидите меня? – спросил он спокойно, пожалуй даже обреченно.
Конни встрепенулась, взглянула на него:
– За что же?
– Почти все ненавидят… потом. – И тут же спохватился: – Это вообще присуще женщине.
– Ненависти к вам у меня никогда не будет.
– Знаю! Знаю! Иначе и быть не может! Вы ко мне так добры, что даже страшно! – вскричал он горестно.
«С чего бы ему горевать?» – подумала Конни.
– Может, присядете? – предложила она. Микаэлис покосился на дверь.
– А как сэр Клиффорд?.. – начал он. – Ведь ему… ведь он… – И запнулся, подбирая слова.
– Ну и пусть! – бросила Конни и взглянула ему в лицо. – Я не хочу, чтоб он знал или даже подозревал что-то… Не хочу огорчать его. По-моему, ничего плохого я не делаю, а как по-вашему?
– Господи, что ж тут плохого! Вы просто бесконечно добры ко мне… Невыносимо добры.
Он отвернулся, и она поняла, что вот-вот он расплачется.
