— Они вовсе не такие уж старые. Значит, ты считаешь, что и в моем…
Сасси перевела взгляд на меня и со смесью удивления и смущения, явно стараясь загладить неловкость, проговорила:
— О, но ведь у тебя есть Роджер.
— Да, — согласилась я, делая знак официанту принести счет. — Конечно, есть. — Но, представив, как влюбленные медленно шагают рядышком там, в ночи, почувствовала явственный укол зависти.
Десятью минутами позже, идя домой, тоже рука в руке, мы поравнялись с большим красным автомобилем, припаркованным у станции метро «Холланд-парк», и я узнала изящную прическу женщины-водителя. Она сидела одна, положив руки на руль и глядя на вход в метро с выражением глубочайшего страдания на лице. Холодок зависти стыдливо уполз прочь. Кому на земле пришло бы в голову завидовать такому?
— Что ты будешь делать завтра, когда проводишь меня? — спросила Саския. — Тебе непременно нужно чем-нибудь заняться.
— Ты имеешь в виду — отметить твой отъезд?
Она рассмеялась:
— Да, конечно. Только отметить не мой отъезд, а завершение отлично выполненной работы.
Я с интересом взглянула на нее. Она говорила совершенно серьезно.
— Сасси, я вовсе не чувствую себя так, будто выполнила контракт и снова встала в очередь на подписание договора о приемном материнстве. Мы с тобой — это, как говорится, навсегда.
— Знаю, — также серьезно ответила она, — но ты больше не несешь за меня ответственности. Теперь мы просто родные люди. А это нечто иное.
— В самом деле? — усомнилась я и подумала: все же насколько бескомпромиссно черно-белой бывает юность.
— Да, разумеется. Ты сама сказала это много лет назад. — У нее не было никаких сомнений.
— Признаться, у меня действительно есть кое-какие планы на завтра, — сказала я.
— Да? Какие?
— Ну, во-первых, я отправлюсь в мастерскую…
— Это скучно.
— А потом пойду на оглашение завещания миссис Мортимер. Она мне что-то оставила, но я не знаю, что именно.
Всю ее взрослость как рукой сняло.
— Да ну?! — воскликнула Сасси. — Что бы это могло быть? Как интересно!
— Полагаю, какая-нибудь безделица. Просто сувенир.
— А может, и нет, — возразила Сасси. — Ты вполне можешь получить что-нибудь весомое и ценное. А вдруг она решила оставить тебе всю коллекцию? Или дом…
— И тем самым убить Джулиуса наповал?
— Ой, я о нем и забыла, — с гримаской призналась Саския.
— Ты можешь о нем забыть, но его мать — нет. Ни о нем, ни о внуках. Нет, скорее всего это будет просто подарок на память, большего я не жду, да это было бы и неуместно.
— Ты иногда бываешь такой высокопарной, тетя Эм. Ну почему бы не сказать, что тебе хотелось бы, чтобы она оставила тебе что-нибудь совершенно сногсшибательное, что-нибудь, о чем ты мечтаешь?
— Потому, — коротко ответила я, приложив палец сначала к своим губам, потом — к ее, и вспомнила, какой она была в детстве и как гений некогда ухватил этот дух прелестной невинности и запечатлел на бумаге.
Грязнуля Джоан не торопится, подумала я.
И тут она вошла. Все те же жиденькие светлые волосы, прядь которых, словно свесившаяся наискосок занавеска, прикрывает один глаз. Готовая вот-вот сделать мах — махом я называла ее привычку время от времени резким движением головы откидывать эту вечно нависающую прядь назад: хоп — и voila! — оба глаза появляются на лице, но только на мгновение, прядь тут же падает обратно, снова превращая ее в циклопа. Но в этот краткий миг освобождения, пока оба глаза доступны взору и взирают сами, наблюдатель — в данном случае я — испытывает такое облегчение, такую радость, что столь стремительная утрата этой радости едва ли не вгоняет в депрессию.
Для обсуждения подробностей у меня не было настроения. Пронизывающий утренний холод на пристани пробрал меня до самых моих «старушечьих костей», как я их — предательски — мысленно называла. Я ждала, надраивая стекло, которое предстояло вставить в раму и закрепить. В самом этом процессе заключено нечто, свойственное ожиданию: медленный ритм однообразных движений, молчание…
— Привет, Джоан, — сказала я.
— Привет, — без всякого выражения отозвалась она. — Благополучно проводили Сасси?
— Да. — Мои движения стали кругообразными.
— Хорошо, — так же безразлично обронила она.
Мне ничего не оставалось, как совершить непоправимый шаг, спросив:
— Ну, как дела?
