— Мой отец сражался на войне, — тихо сказал он после паузы. — Как и мои братья сейчас. А я что делаю? Сижу здесь, в этом трижды проклятом РСХА и разбираюсь со всей этой гестаповской грязью день за днём. Знаешь, иногда я всерьёз подумываю о том, чтобы застрелиться. Но только изменит ли это хоть что-то, Отто?
— Так, всё понятно, ты напился. Пойдём-ка, я отвезу тебя к себе.
— Нет.
— Нет? Хочешь, поедем в тот клуб, который тебе тогда понравился? Поедем танцевать с красивыми девушками всю ночь напролёт, что скажешь?
— Нет, не хочу. Я, пожалуй, заночую сегодня здесь.
— Прямо в кабинете?
— Да.
— Отдай мне тогда твой пистолет.
— Зачем это?
— Эрнст. Отдай мне пистолет. Я верну его завтра утром, обещаю.
— Нет.
— Или ты мне сам его отдашь, или я его у тебя силой заберу.
— Попробуй, и я сломаю тебе руку.
Они оба молча мерили друг друга взглядами какое-то время, после чего Отто вздохнул тихо и сел обратно в своё кресло.
— Ну и ладно. Тогда и я тут заночую.
— У меня кончился коньяк.
— А мне всё равно. И знаешь что? Ты прав, Эрнст. Ничего это не изменит.
Я плакала той ночью, придя домой. Я почему-то вспомнила своего брата.
Завтра мы должны были уезжать обратно в Берлин. Я не переставала думать об этом весь вечер, зная, что это был мой последний шанс раздобыть нужную американцам информацию. Вначале вечера всё складывалось довольно благополучно, обергруппенфюрер Кальтенбруннер опустошил уже полбутылки лучшего бренди, щедро предоставленного нашим хозяином, и я не могла дождаться, чтобы поляки ушли к себе и оставили нас одних.
Но это был мой муж, кто в последнюю минуту решил нарушить все мои планы и наотрез отказался оставлять меня наедине с шефом РСХА, несмотря на то, как настойчиво я шептала ему на ухо, что в его присутствии доктор Кальтенбруннер и слова не скажет. Когда я поняла, что все мои аргументы не возымели на Генриха никакого эффекта, я решила, что пусть он сам в таком случае объясняет своему американскому начальству, почему нам ничего так и не удалось выяснить, и пошла спать, оставив мужчин одних в прокуренной насквозь комнате.
Я уже спала, когда Генрих зашёл в спальню. Сквозь сон я слышала, как он осторожно снял форму, чтобы не разбудить меня. Но потом он забрался ко мне под одеяло, и я поняла, что разбудить меня как раз было в его ближайших планах. Я лежала лицом к стене и так и не смогла заставить себя разлепить веки, только сразу же почувствовала запах бренди и сигарет, как только он начал целовать мою шею, обжигая кожу горячим дыханием.
— Генрих, ты опять напился?
Он ничего не ответил, только прижался ко мне всем телом, задрал край моей ночной сорочки, и начал трогать меня с непривычной настойчивостью.
— Мм, Генрих, ты такое пьяное животное… Перестань.
Я чувствовала его сбивчивое дыхание на спине и плечах, и судя по тому, как крепко он держал меня за бёдра, с силой вжимая моё тело в своё, я поняла, что останавливаться он не собирался. Я едва повозмущалась ещё немного, исключительно из формальности, но когда он скользнул пальцами внутрь, все мои протесты превратились в едва сдерживаемые стоны.
— Генрих, пожалуйста… — выдохнула я, когда не могла больше терпеть его такие мучительно сладкие пытки. Я хотела его самого, целиком, а не только его неожиданно искусные сегодня руки, и положила руку ему на бедро, притягивая его ближе к себе.
Дважды мне его просить не пришлось. Одним движением он поднял мою ногу, вошёл внутрь и начал двигаться резче и сильнее, чем обычно. Он и сам был сегодня каким-то другим, большим, жадным и ненасытным, как будто мы занимались любовью впервые за несколько лет. Его руки были повсюду на моём теле, на бёдрах, животе и груди, когда он впивался в неё пальцами; его поцелуи и так-то сегодня нежностью не отличались, но теперь он и вовсе вцепился зубами мне в плечо, как дикое животное. Я понятия не имела, что в него такое вселилось, но что бы то ни было, я наслаждалась каждой секундой происходящего, зажимая простыни в кулаке и кусая собственные губы, чтобы не перебудить весь дом.
А потом он положил руку мне шею, и чем сильнее он двигался, тем крепче сдавливал мне горло, не в шутку, а так, что мне уже по-настоящему было трудно дышать. Подобного он уж точно никогда раньше не делал; по правде говоря, он вообще ничего подобного из того, что он вытворял со мной сегодня, не делал. И тут я вдруг осознала, что он ни слова не сказал с тех пор, как вошёл в спальню. Это был не мой муж.
— Генрих?
Я вскрикнула, когда поняла, что это был не он, и попыталась повернуть голову к тому, кто по сути дела почти насиловал меня, но он быстро придавил меня к постели весом своего тела и схватил меня за запястья. Я лежала теперь на животе, с лицом, уткнутым в подушку, чтобы заглушить мои крики, но только что толку было кричать и звать на помощь? Я и так знала, что из всего дома всего одному человеку могла прийти в голову подобная идея. Похоже, терпение у него наконец лопнуло, и он пришёл получить то, за чем так долго охотился. Обергруппенфюрер Кальтенбруннер.
