Я бесцельно шагала по одному из многочисленных коридоров РСХА, едва вспоминая поднять руку в приветствии проходящим мимо сотрудникам. Эрнст был на завтраке у рейхсфюрера Гиммлера, а я не могла больше сидеть за столом, ничего не делая, когда всякие мысли начинали лезть в голову. Вот уже целый месяц, как мы продолжали наши отношения, целый месяц за закрытыми дверями его кабинета с несдержанными, горячими поцелуями, с разбросанными по полу бумагами под грифом секретности, неосторожно уроненными в спешке, с Георгом, закатывающим глаза за спиной начальника после очередной отменённой встречи и приказа временно не беспокоить шефа Главного Имперского Управления Безопасности, с подмигиваниями и скрытыми улыбками через полуоткрытую дверь, и с запахом чужого парфюма на одежде друг друга. И с каждым днём я всё глубже утопала в этом болоте, даже не пытаясь ухватиться за землю, что была прямо под рукой. Я сама себе была отвратительна, как алкоголик, что просыпается утром в куче грязи, но тут же ползёт обратно к таверне, чтобы снова наполнить себя отравляющим ликёром, медленно убивающим его изнутри с каждым новом глотком.
Я столько раз обещала себе, что прекращу всё с ним, но и подумать не могла, что он настолько проникнет мне под кожу. Я, естественно, была крайне осторожна: Генрих так и не узнал, что на самом деле произошло между нами в кабинете в тот рождественский вечер — я солгала ему, что мы всего лишь говорили о новой партии фальшивых купюр и моей предстоящей поездке в Цюрих. Он поверил мне, конечно же; он всегда и во всём мне верил, и это было ещё хуже. Его слепая вера душила меня угрызениями совести каждую ночь, когда он целовал меня, даже не подозревая, что другой мужчина сжимал меня в объятиях всего несколько часов назад. Генрих был единственным человеком, кому я никогда раньше не лгала, кому могла доверить любую тайну, к кому всегда могла обратиться за помощью… Теперь и этого больше не стало.
Поговорить с кем-то о своих чувствах я не могла: с Генрихом по очевидным причинам, с Урсулой, потому что она никогда бы не поняла, с моей матерью и вовсе нет, потому как она считала РСХА — воплощением ада на земле, а его шефа — дьяволом во плоти. Я предавала свою страну, работая на контрразведку, и вредила союзникам, работая на РСХА. Я предавала своего мужа со своим любовником, и лгала любовнику, продавая его секреты разведке. Мне казалось, что ещё немного, и у меня лопнет голова.
Не знаю как и почему, но каким-то образом я оказалась у дверей моего бывшего начальника, главы внешней разведки Вальтера Шелленберга, и спросила его адъютанта, не занят ли был герр оберфюрер — Шелленберга недавно повысили.
— Какой неожиданный, но приятный сюрприз! — шеф внешней разведки поприветствовал меня крепким рукопожатием и тёплой улыбкой. — Поверить не могу, что запрет на наши встречи наконец-то был снят, и вам снова разрешили посещать мою скромную обитель!
— Не разрешили. — Я улыбнулась в ответ на шутку и села напротив Шелленберга. — Доктор Кальтенбруннер уехал на завтрак с рейхсфюрером, и я воспользовалась его отсутствием.
— Опасный манёвр. Он разозлится.
Я снова ухмыльнулась; я, по правде сказать, соскучилась по работе с ним и по его чувству юмора.
— У вас есть свободная минутка, герр оберфюрер?
— Для вас — всегда. Это не рабочий вопрос, как я понимаю?
А я-то уже и забыла, каким проницательным был Вальтер Шелленберг. Типичный шпион.
— Нет, не совсем. — Только сейчас, сидя перед ним, я поняла, что не знала толком, с чего начать. — Герр оберфюрер, постоянно работая со всеми этими секретами и разведывательными данными, у вас не возникает иногда желания с кем-то о них поговорить?
— О, нет! Он вас перевербовал на свою сторону и подослал сюда, чтобы что-то из меня выпытать.
Я рассмеялась над его наигранно-серьёзным выражением лица.
— Нет, нет, это вовсе не то, что вы подумали. Это…моё личное. — Я помолчала немного и добавила, уже более серьёзно. — Я очень хочу с кем-то поговорить, но…не могу. Не с кем.
— Аа, всё понятно. — Шелленберг на удивление спокойно отнёсся к моим довольно странным словам, и откинулся на спинку кресла. — Вы видите и слышите слишком много вещей, которые ни с кем нельзя обсуждать?
Придётся согласиться с таким его толкованием моей проблемы. Лучшего объяснения у меня всё равно не было.
— Да, но это не всё. Не знаю, правда, что я тут делаю, потому что я даже сказать вам не могу, что именно меня гложет… Вы, наверное, думаете, что у меня с головой не всё в порядке, да?
