— Не учи, как мне следует поступать.
— На сей раз ты зашел слишком далеко.
Ильзе поднесла ложку ко рту. Попробовав овсянку языком, она бросила ложку на стол, разбрызгав по нему кашу. Ганс шлепал ладошками по молочной лужице.
— Мама!
— Дай сюда газету и займись детьми.
— Мамочка!
— Я сыта по горло! — крикнула Марта.
— Чем?
— Твоей ложью.
— Я не лгал тебе. Ты знаешь о ней. При чем же тут ложь?
— Ты всегда так говоришь, как будто это меняет дело.
Ганс колотил рукой по подставке до тех пор, пока почти все молоко не оказалось на полу. Он приподнялся и, наклонившись вперед, посмотрел, что получилось из его затеи. Ильзе зачерпнула ложкой кашу и опрокинула ее на стол.
— Ганс, Ильзе, перестаньте сию же минуту! — прикрикнул я на детей.
— Ты ведь обещан мне покончить с этим, Макс.
— Я покончу с этим тогда, когда сочту это нужным, а не тогда, когда ты мне прикажешь. Посмотри, что делает Ганс.
— Если все останется по-прежнему, я буду жаловаться.
— Жаловаться?
— Муж моей тети может заступиться за меня.
Ганс водил ладошками по подставке с остатками молока. Ильзе методично перекладывала кашу из тарелки на стол. Я схватил руку Марты и сдавил ее так, что она была вынуждена выпустить газету. Положив газету перед собой, я снова принялся за чтение. Марта стояла, потирая руку. Ильзе заплакала. Ганс перестал хлопать по подставке и тоже заплакал.
— Займись, наконец, детьми, — сказал я, откусив кусочек хлеба и отхлебнув кофе из чашки.
Марта по-прежнему растирала руку.
— Я ненавижу тебя, Макс. Ненавижу!
Она взбежала вверх по лестнице и захлопнула за собой дверь спальни. Дети продолжали судорожно всхлипывать.
— Ильзе, Ганс, — взмолился я. — Пожалуйста, перестаньте.
Они принялись реветь пуще прежнего.
Та, к кому ревновала меня Марта, никогда не плакала. Ни разу за все годы я не видел ее плачущей. Она никогда не выказывала слабости. Ничто не могло ее сломить. Не всякая женщина способна так держаться. И даже не всякий мужчина. Я смотрел на хнычущего юношу, который протягивал мне какую-то бумагу. Он стоял рядом с ней. С тех пор как я увидел ее в первый раз, не прошло и часу, но родителей ее нигде поблизости не было видно. И никаких документов у нее тоже не было. Хнычущий юноша стоял рядом с ней. И пытался всучить мне какую-то бумагу.
— Это охранное свидетельство, — тараторил он. — Оно доказывает, что я ценный специалист.
— Я умею читать, — сказал я, отстраняя его руку дубинкой.
— Я нужен стране. Я — инженер.
— Ты — еврей, — сказал я, не желая пускаться в дальнейшие разговоры.
Бумажка выскользнула у него из рук и закружила над толпой. Я повернулся к девушке. Позади нее в закрытых товарных вагонах другие нужные стране специалисты барабанили кулаками в деревянную дверь. Она смотрела на меня в упор, не мигая, с совершенным безразличием. Сдерживая рвущихся с поводков собак, охранники сгоняли вновь прибывших в конец платформы, где их ждал врач. Прожектора сновали взад-вперед над толпой, вычерчивая в темноте геометрические фигуры. Из товарных вагонов по-прежнему доносился стук кулаков и башмаков. Я коснулся лица девушки.
— Ты не похожа на еврейку, — сказал я, хотя поблизости не было переводчика.
Стук не прекращался. В дверь колотили с такой силой, что каждый удар отдавался у меня в голове. Я открыл глаза и сунул руку под подушку за пистолетом. Была ночь, но стук в дверь становился все громче и громче. Не зажигая свет, я натянул брюки и осторожно подкрался к двери. В освещенном коридоре стоял тот самый молодой человек, который привязался ко мне в ресторане.
— Открывайте, фон Вальтер, иначе ваши соседи по этажу узнают правду о вас.
Я прильнул к двери.
— Что ж, я могу говорить и отсюда, фон Вальтер!
Я сунул пистолет за пояс сзади и отворил дверь.
— Зажгите свет! — потребовал молодой человек.
Я повиновался. Прежде чем войти, он опасливо заглянул в комнату, затем, когда я закрыл дверь, снова огляделся по сторонам. Он был невероятно тощ и почти беспрерывно кашлял. А лихорадочный блеск глаз и бледность кожи со всей очевидностью свидетельствовали о больных легких.
— Оставьте дверь открытой!
— Что вам угодно?
— Здесь есть кто-нибудь, кроме вас? Покажите мне ваши руки.
— Перестаньте командовать, молодой человек.
— Я должен знать, что у вас в руках, потому что не верю вам.
— Что вам от меня нужно? — осведомился я, скрестив руки на груди. — Деньги?
Приступ кашля не дал ему возможности сразу ответить.
— Деньги? Не смешите меня! Вы убили мою семью!
— Я уже слышал этот вздор.
— Вы убили моих близких!
— Их убила война. Из-за нее многие лишились близких. И я в том числе.
— Мои близкие погибли не на войне, а в лагере. — Его снова начал бить кашель. — В вашем лагере.
— Я был солдатом и воевал на фронте.
— Вы были комендантом концлагеря.
— Вздор.
— Комендантом концлагеря…
— Я уже объяснил вам тогда, в ресторане, что вы принимаете меня за кого-то другого. Моя фамилия…
— Фон Вальтер.
— Моя фамилия Хоффманн.
Он покачал головой и, вытащив из кармана замызганный платок, приложил его ко рту. После очередного приступа кашля он покрылся испариной и побледнел. На платке проступило красное пятно.
