Мне уже не в первый раз приходилось вправлять мозги своему адъютанту. И другим подчиненным тоже. Редкий день я был избавлен от необходимости вразумлять своих подчиненных, в очередной раз втолковывать им прописные истины, которые обязан знать любой новобранец. Например, как надо стрелять, как полагается производить расстрел заключенных. Как будто мне приходилось иметь дело не со зрелыми людьми, а с подростками, едва выросшими из коротких штанишек…
— Все готово, герр штурмбаннфюрер.
— Вот как? — спросил я, обведя глазами группу выстроенных в лесу заключенных. — Почему же они в одежде?
— Вы хотите, чтобы они разделись?
— А вы хотите, чтобы их одежда была запачкана кровью? — спросил я. — Разумеется, они должны раздеться. Поторопитесь, нам нужно управиться до обеда.
— Слушаюсь!
Капрал кинулся к заключенным и стал выкрикивать команды. Я взял сигарету и закурил. Знаю, это дурная привычка. Я много раз пытался бросить курить. Однажды мне это почти удалось, тогда я только что приступил к обязанностям коменданта лагеря. У меня было столько дел, что для курения попросту не оставалось времени. Но потом я снова закурил. Все-таки это давало мне возможность расслабиться. Я выпустил струйку дыма, и тут заголосила какая-то женщина. Вслед за ней заплакали дети. Мужчины молча снимали с себя одежду. Если, конечно, позволительно назвать их мужчинами. По крайней мере, они держались лучше цыган. Те обычно кричат, рыдают, бросаются на землю. Некоторые из них, не дожидаясь выстрелов, норовят спрыгнуть в яму и притвориться мертвыми. Как будто нас можно обмануть. Иное дело евреи. Они аккуратно свернули свою одежду и, положив ее рядом с башмаками, стояли, дрожа на ветру, перед вырытым для них ровом.
Капрал подошел ко мне.
— Вы намерены так производить расстрел? — спросил я.
Тот недоуменно уставился на меня.
— Вас устраивает, что они стоят к вам лицом?
— Извините, господин штурмбаннфюрер. Я впервые занимаюсь этим.
— В таком случае вам с самого начала следовало предупредить меня, что вы девственник. Я проявил бы большее терпение.
Капрал вспыхнул и потупился. Конвойные беззастенчиво пялились на одну из молоденьких девушек. Та в смущении пыталась прикрыть свою наготу. Несколько стариков с длинными бородами, раскачиваясь взад-вперед, тихонько бормотали что-то себе под нос. Я бросил окурок на землю.
— Чтобы впоследствии не прикасаться к телам убитых, приговоренных к казни следует поставить на колени.
— На колени? Я понял вас.
— Лицом к яме. А не к себе.
— Понятно.
В толпе началось замешательство, еще громче завизжали дети. Наконец все евреи покорно опустились на колени.
— Вашим людям следует разделиться на две группы. Они должны отойти на расстояние семи-девяти метров. Да, вот так. Одна группа будет целиться им в затылки, а другая — в грудь. Выстрелы должны производиться одновременно.
— Слушаюсь.
— Повторяю: одновременно.
— Слушаюсь.
— Врач даст указания, если кого-то из них потребуется добить. Надеюсь, врач здесь присутствует?
— Так точно.
— Одежду и обувь сдадите военному коменданту района. Личные вещи казненных ни при каких обстоятельствах не должны попасть в руки местных жителей.
— Слушаюсь.
— Иначе во время проведения подобных акций они будут слетаться сюда, как воронье.
— Слушаюсь.
— Готовы?
Стрелки кивнули и вскинули винтовки.
— Целься!
Они были еще совсем мальчишками. Я заметил, что у некоторых из них дрожат руки.
— Огонь!
Вот что закаляло наш характер — мы заставляли мальчиков раньше времени становиться мужчинами. Но мы никогда не говорили об этом. Даже между собой.
— Между собой мы можем откровенно говорить обо всем, но это не значит, что следует точно так же поступать на публике.
У меня раскалывалась голова и ужасно ныла нога. Это мне мешало сосредоточиться на словах Генриха.
— Мы никогда не допускаем грубости и жестокости, если в этом нет необходимости. Этот принцип должен соблюдаться неукоснительно.
— У тебя не найдется таблетки от головной боли? — спросил я соседа.
— Что, опять разболелась голова?
— Мы, немцы, — единственная в мире нация, умеющая пристойно обращаться с животными. Мы сумеем найти соответствующий подход и к животным в человеческом обличии…
— Нет ли у тебя каких-нибудь…
— Нет. Дай я спрошу у кого-нибудь еще.
Нужного мне лекарства ни у кого не оказалось. Я незаметно помассировал бедро. Кто-то из коллег предложил мне сигарету. Я поблагодарил, но отказался.
— Большинству из вас знакомо чувство, которое испытываешь при виде лежащей рядом сотни трупов. Пятисот трупов. Тысячи трупов.
Я вытер лоб, но пульсирующая боль в висках не утихала.
— Мы видели горы трупов и при этом остались порядочными людьми. Порядочными, преданными, честными. Вот в чем секрет нашей силы.
У меня стучало в висках так сильно, словно что-то распирало голову изнутри. Дуло пистолета упиралось мне в висок. Но не так сильно, как следовало. Когда я распрямился и посмотрел на себя в зеркало, я ощутил острый спазм в животе.
