— Что за вздор! — воскликнул отец. — Как можно арестовывать человека только за то, что он женат?
— Он женат на еврейке, — возразила мама.
— Они сказали… Они называют это… Кажется, «рассеншанде», — объяснила тетя.
Все обернулись ко мне.
— «Рассеншанде» означает «осквернение расы», — объяснила я. — Это когда ариец вступает в связь с еврейкой.
Мириам снова заплакала.
— Может быть, стоит с ними поговорить? — предложил отец. — Предъявить свидетельство о браке?
— Я предъявляла, но они признали его недействительным.
— Они уже забрали дядю? — спросила я.
— Да. Меня они тоже объявили преступницей.
— За что?
— За аморальное поведение. Мне велели подать заявление с просьбой о перевоспитании.
Мириам заплакала еще горше. Мама обняла ее за плечи и обратилась к папе:
— Что нам делать, Самуил?
— Что тут можно поделать, Ханна? Один человек бессилен противостоять им.
— Речь идет о моей сестре. Мы не можем сидеть сложа руки.
— Кто приказал вам подать заявление о перевоспитании? — спросила я.
Тетя вытерла глаза, высморкалась и, достав из сумочки повестку, развернула ее.
— Группенфюрер Гейдрих, — сказала она. — Но заявление я должна направить на имя какого-то Мюллера.
— Это гестапо, — объяснила я.
— Что же ей делать? — взволнованно вопрошала мама.
— А что она может сделать? — сокрушенно произнес отец. — Приказ есть приказ.
… — Имей в виду, здесь все подчиняются моим приказам, — объявил комендант, прикрыв дверь кабинета. — Где ты, моя крошка?
Он был пьян. Я почувствовала это, как только он приблизился ко мне и взял меня за руку.
— Иди сюда, моя крошка. Я приказываю. Ты нужна мне.
Он рывком поднял меня на ноги. Одной рукой держа меня за запястье, другой он расстегивал пуговицы на своем мундире. Он подтолкнул меня к письменному столу. В лагере стояла обычная суета. Снаружи доносился лай собак, все утро без умолку строчили пулеметы.
Комендант бросил свой мундир на стул и спустил подтяжки. Расстегнув брюки, он придвинулся ко мне, обдавая меня хмельным дыханием. Он прижал меня к столу. Бумаги и папки полетели на пол. Он заставил меня лечь на стол. Когда он взгромоздился на меня, я повернула лицо к окну.
Во дворе лагеря в несколько шеренг выстроились заключенные: мужчины, женщины, дети. Обнаженные, они ждали своей очереди в «душ». Из труб валил черный дым — то, что осталось от их товарищей по несчастью. Дым пеленой окутывал дрожащих на холоде евреев.
Они жались друг к другу, пытаясь согреться. Некоторые прикрывали руками свою наготу, искоса поглядывая на солдат, медленно прохаживавшихся взад-вперед между шеренгами с винтовками наготове. Пальцы коменданта впивались в мою плоть каждый раз, как он резкими толчками входил в меня. Его небритая щека терлась о мою щеку. Плечо давило мне на подбородок. Влажные губы и язык метались по моему лицу, ища рот. Если я отворачивалась в такие минуты, он кусал мне губы, оставляя на них синяки. Я не стала отворачиваться. Он стиснул мое лицо руками и принялся меня целовать.
На сей раз он не заталкивал язык мне в рот. Его губы и язык скользнули по моей шее и ключицам к груди. При этом он покусывал меня, но легонько, не причиняя особой боли. Сегодня он был настроен миролюбиво. Стянув робу с моей груди, он прильнул к ней ртом. Я не любила, когда он целовал и гладил меня: тогда все затягивалось надолго. Я не хотела, чтобы он прикасался к моей груди и целовал ее. Я мечтала только о том, чтобы все кончилось как можно скорее. Он приподнялся, взял мою руку и положил ее мне на живот. Потом потянул вниз. Когда я дотронулась до своего лона, он пришел в дикое возбуждение и снова яростно вошел в меня, двигаясь все быстрее и быстрее. И я снова ощутила на себе тяжесть его тела, а моя рука так и осталась зажатой под самым его животом. Он застонал и чуточку умерил свою прыть. Я уже знала по опыту, что, если начну двигаться под ним в унисон, он кончит быстрее. Если я подниму ноги и сомкну их вокруг его бедер, он кончит почти тотчас же. А если к тому же я произнесу его имя, он вскрикнет и немедленно отвалится от меня. Но я могла заставить себя произнести его имя только когда он был очень, очень пьян.
