Я выхватила у отца буханку и разломила ее на две неравные части. Отец улыбнулся. Я сунула незнакомцу кусок поменьше.
— Дай ему тот, что побольше, — сказал отец. — Ведь у него жена и ребенок.
— Пусть скажет спасибо и за это.
Незнакомец схватил хлеб и стал совать мне деньги, но я не приняла их.
— Уходите, — сказала я. — И чтобы впредь вы никогда здесь не появлялись.
Незнакомец выскользнул через черный ход и растворился в темноте. Я заперла дверь на засов.
— Как ты можешь быть такой бессердечной? — упрекнул меня отец. — Мы должны помогать своим.
— Как ты можешь быть таким глупым? — воскликнула я. — Мы должны думать о том, как помочь себе.
— Я займусь партизанами, господин комендант, — предложил его помощник.
— Нет, Йозеф, — сказал комендант, доставая пистолет. — Я займусь ими сам.
Среди партизан возникло какое-то замешательство, они посмотрели друг на друга, на коменданта. Женщина, одетая в мужскую одежду, отняла руку от разбитой в кровь губы, взглянула на своего товарища и украдкой взяла его за руку. Тот крепко сжал ее руку. Один из мужчин постарше заплакал, и молодой паренек похлопал его по плечу, стараясь ободрить.
— Выведите их во двор, — распорядился комендант.
Подталкиваемые охранниками, партизаны вышли из кабинета. Комендант последовал за ними.
Я бросилась в ванную комнату, расположенную рядом с канцелярией. Взобравшись на край ванны, я открыла маленькое оконце под потолком и, ухватившись за прутья решетки, подтянулась повыше. Теперь мне было видно, что происходит во дворе.
Партизаны сбились в кучку. Женщина и мужчина, которые, как я поняла, были руководителями этой группы, держались спокойно и мужественно. Они стояли с высоко поднятыми головами и в упор смотрели на коменданта. Самый молодой из партизан сплюнул на землю и стал осыпать немцев проклятиями. Солдаты вскинули винтовки. Комендант поднял пистолет. Женщина обхватила руками своего товарища и прижалась к нему лицом. Комендант выстрелил два раза. Они упали на землю. Комендант продолжал стрелять.
Меня била дрожь, но не от холода. Я спустилась с ванны. Ноги подгибались подо мной, я чуть не упала. Снаружи донесся звук очередного выстрела. Кто-то из партизан закричал. И снова раздался выстрел. Я забилась в угол, прижавшись спиной к холодному кафелю. Последовал еще один выстрел. Я зажала уши руками, чтобы не слышать выстрелов и криков умирающих. Но это не помогло — ни мне, ни тем, кто умирал на лагерном дворе.
— Так она умерла? — спросил Давид. — Эта женщина умерла в лагере?
— Да.
Давид остановился перед моим письменным столом и пожал плечами.
— Ах, да, я забыл. Ты не была в лагере, но при этом каким-то чудом знаешь, как женщина, находившаяся там, умерла.
— Я не люблю, когда ты разговариваешь, как сейчас, Давид.
Он наклонился над столом и заглянул в торчащий из машинки лист бумаги. Я прикрыла его обеими руками.
— Почему ты не хочешь написать о женщине, прошедшей через лагерный ад? — спросил Давид. — Потому что она погибла?
— Потому что я не хочу писать об этом.
— Похоже, ты вообще ни о чем не хочешь писать. За последние полтора года ты не написала ни строчки.
— Твоими устами вещает мой издатель? Или, может быть, литературный критик?
— Нет, моими устами вещает твой муж, которого не может не беспокоить, что с тобой происходит.
— Должна тебя успокоить: пока что я вполне кредитоспособна.
— Дело не в деньгах. — Давид подошел к книжным полкам и взял в руки книжку «Стоящие вдоль улиц мертвецы». — Откуда у тебя эта книга?
— Кто-то прислал мне ее по почте вместе с письмом.
Давид поставил книжку на место, не раскрыв ее. Потом направился к камину и принялся глядеть на горящие поленья. На окнах поблескивал иней.
— Когда ты не пишешь, Рашель, жизнь с тобой превращается в ад.
— Как приятно это слышать!
— Ты должна снова начать работать.
— Я постараюсь.
— Напиши о лагере.
— Не могу.
— Каждую ночь тебе снится лагерь. Ты без конца говоришь о лагере. Ты думаешь о нем во сне и наяву.
Я отвернулась и посмотрела в окно. Двор был совершенно белым и пустым, как лист бумаги в моей машинке. Землю сковало хрупким льдом. Я поежилась от холода.
— Напиши о лагере, Рашель, — сказал Давид. — Чего ты боишься?
— Я не боюсь его, — сказал заключенный, глядя в спину прохаживающемуся мимо нас охраннику. — Я не боюсь этого жирного борова.
— У этого жирного борова есть винтовка, — заметил другой заключенный.
— И дубинка, которую он обожает пускать в ход.
— И вдобавок у него свирепый нрав.
— Я тоже его не боюсь, — сказала я. — Но при этом предпочитаю держаться от него подальше.
Остальные согласно закивали в ответ. Я получила свою пайку черствого, как камень, хлеба. Повар из числа заключенных плеснул нам в миски баланды, а попросту говоря — ржавой водицы с плавающими в ней кусочками какой-то травы. Во всяком случае мы предпочитали думать, что в подозрительном цвете баланды виновата именно ржавая вода, а не что-нибудь еще.
— Он слишком глуп, чтобы его бояться, — сказал первый заключенный.
— Кто это глуп? — прорычал жирный охранник, неожиданно возникший у нас за спиной.
