– И, право, я думаю, что лучше для вас обеих, – заметил я.
– Ну, за нее я не ручаюсь, – отозвалась Барбара.
Мы долго гуляли молча.
– Ты рад, что, наконец, дома, Саймон? – улыбнулась она мне.
Да, я был рад этому. Немало темных путей и извилистых тропинок пришлось мне пройти, почти потеряв свою путеводную нить, золотую нить Ариадны, когда-то сплетенную здесь, в Гатчстиле, в дни моей юности. Теперь она снова была в моих руках и привела меня, наконец, домой, хотя и утратившего некоторые юные мечтания, но здравого телом и душой. Я смотрел в дорогие темные глаза, с любовью обращенные ко мне, читал в них радость и счастье, и мелькнувший, даже в эту минуту, затаенный страх потерять меня. Но это был страх мгновенный: светлая улыбка снова засияла на лице моей милой, когда я, склонившись к ней, тихо повторил:
– Да, я рад, наконец, быть дома!
Но надо говорить уже все до конца. Положив головку ко мне на плечо, Барбара шепнула мне:
– А ее ты совершенно забыл?
– Совершенно и навсегда, – ответил я без зазрения совести.
Простишь ли ты это мне, Нелли?
Но ведь можно быть счастливым и сохранить воспоминания о прошлом.
«О чем ты думаешь, Саймон?» – иногда спрашивает меня жена, когда я улыбаюсь, откинувшись на спинку кресла.
– Ни о чем, моя дорогая, – отвечаю я, хотя далекий и серебристый смех звучит мне из глубины минувших годов.
Я верен и предан своей жене, но разве могла такая женщина, как Элеонора Гвинт, пройти в любой жизни бесследно?
