Портрет великого художника, написанный его женщинами.1950 год, Нью-Йорк. Начинающая журналистка Алана Олсон хочет написать статью о Пабло Пикассо, чтобы получить заветную должность в популярном журнале об искусстве. Она едет к давней приятельнице художника Саре Мерфи и благодаря ее рассказам погружается в историю богемной жизни Французской Ривьеры, узнает тайны личной жизни и картин Пикассо. Но с каждой новой подробностью Алана понимает, что самый необычный портрет, который она когда-либо видела, – это ее собственный.«Пабло Пикассо – это серийный соблазнитель. Именно так называет известного художника одна из героинь произведения, и вовсе не зря. Пикассо дарил женщинам вечную жизнь в своих картинах, только себя не позволял присвоить никому. Но была одна муза, которая смогла запасть в душу Пабло. Она оставила после себя не сладостное послевкусие еще одной соблазнившейся обаянием художника "жертвы", а большую тайну. Ее и предстоит разгадать главной героине вместе с читателями». – Юлия Ионина, редактор Wday
Смысл жизни в том, чтобы найти свой дар.
Jeanne Mackin
PICASSO’S LOVERS
Copyright © 2024 by Jeanne Mackin
All rights reserved This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency
Мой любовник Пабло Пикассо, величайший из когда-либо живших художников, мог не прожить и одного дня.
После рождения он был похож на голубовато-белую восковую статуэтку младенца; не шевелился и не издавал никаких звуков. «Мертворожденный», – прошептала медсестра. Его мать так измучилась во время родов, что не отреагировала. Но дядя, который расхаживал по коридору вместе с отцом Пабло, еще никогда не видел мертворожденного ребенка, и ему стало любопытно. Он так низко склонился над младенцем, что кончик его зажженной сигары коснулся кожи малыша.
Пабло – все еще голубовато-белый – заворочался и захныкал. Его лицо покраснело, потом он энергично заголосил. Величайший из когда-либо живших художников – уверяю вас, не только по моему мнению! – решил жить. Огонь вернул его к жизни. Огонь поддерживает его жизнь.
– Рожденный огнем, – говорю я.
– Что такое? – через много лет после своего чудесного рождения Пабло отворачивается от зеркала над умывальником и впивается в меня своими всевидящими черными глазами.
Мы вместе поужинали в кафе «Флер» и провели ночь в его студии на набережной Гран-Огюстен; улеглись среди ящиков, холстов и статуй. Десятилетия его работы были собраны в одном месте, которое, как он надеялся, будет безопасным во время немецкой оккупации. В основном так оно и было. На самом деле, они иногда приходили к Пабло, чтобы что-нибудь купить, хотя режим объявил его декадентом. Он продал немцам несколько картин.
Еще он слушал – очень внимательно: на тот случай, если вдруг проскользнет что-нибудь полезное для французского Сопротивления. Он подшучивал над немецкими солдатами, которые расхаживали по нашим бульварам и сидели в наших кафе во время оккупации. Это были шутки на тайном французском сленге, и солдаты лишь делали вид, будто понимают их. Как и задумал Пабло, они были оскорбительными для немцев.
Люди говорили, что мой любовник живет только ради искусства, а женщины и политика не имеют для него такого значения, как живопись и скульптура. Но люди меняются. Когда Франко и Гитлер разрушили тот испанский город, Гернику, Пабло изменился. Невозможно смотреть на кричащих матерей и убитых детей на фоне всеобщей жестокости и думать: «
И я видела, как меняется его лицо, когда он говорит о Франсуазе[1] – женщине, которая уходит от него.
– Думаю, сегодня будет отличный день, – сказала я. – Но возвращайся в постель, Пабло! Еще слишком рано.
Я разгладила простыню, смятую и влажную после нашей маленькой вакханалии, и похлопала по ней ладонью.
– Скоро приедет авто. Если я не буду готов, Поль начнет жать на клаксон и устроит сцену на улице. Он такой же чокнутый, как и его мать!
– Ольга действительно обезумела? Мне всегда казалось, что у нее есть к этому склонность. Хотя твоего общества достаточно, чтобы взбесить любую женщину. Почему вы просто не разведетесь?
Остается лишь гадать, какой была бы моя жизнь, если бы я вышла за Пабло, когда мы оба были молодыми. «
Как же хорошо находиться подальше от горничных, составления меню и прочих домашних обязанностей, которые крадут время женщины и мешают ее творчеству! Нас не пускают за закрытые двери так же просто, как мужчин.
Пабло возвращается к своему отражению в зеркале и изучает его, проводя бритвой кривую линию по белой пене на щеке и обнажая плоть цвета спелой оливки. Еще одно произведение искусства!
– Одевайся поскорее, – говорит он. – Ольга не согласится на развод, и тебе известно об этом.
– Ты говоришь так уже несколько лет. Наверное, очень удобно иметь жену, которая живет отдельно и не дает тебе жениться на другой женщине.
Он бросает мне мокрое полотенце.
– Вставай! Скоро приедет автомобиль.
– Только послушай себя, любимый! «Автомобиль». «Шофер». Я помню дыры в твоих башмаках, когда между нами все только начиналось!
– Это было давно. И он не просто шофер, а мой сын.
– Да, многое изменилось… – Я скручиваю сигарету, закуриваю и позволяю простыне упасть с моей обнаженной груди.
Я вижу, что он смотрит туда, а не на мое лицо, поэтому поднимаю плечи и слегка потягиваюсь. Он ухмыляется.
Взгляды Пабло похожи на мазки кисти. Одни бывают долгими, медлительными, с насыщенной текстурой и пигментом. Другие – короткими, поверхностными и даже случайными. Сейчас его взгляд где-то посередине этого спектра.
