Скрип двери спальни Джорджины заставил Мону выключить настольную лампу. Ее дверь была открыта. Пусть думают, что все спят. В темноте она слышала, как любовники проскользнули мимо ее спальни, потом вниз по лестнице. Каждый звук невероятно усиливался среди абсолютной тишины дома. Хлопнула входная дверь. Открылась и закрылась дверца машины Ника. Мотор заурчал, заглох и, наконец-то, завелся. Колеса зашуршали по гравию. Они уехали. Теперь она завидовала Джорджине, леди Джорджине с ее голубой кровью и аристократичным фарфоровым личиком. Почему не она, Мона, в той машине, вместе с Ником? Почему не она мчится в романтическую неизвестность этой прохладной летней ночью?
– Эми…, – робко позвала Мона. Ей нужно поговорить с кем-нибудь. Эми не ответила. В Нью-Йорке это не остановило бы Мону. В Нью-Йорке она бы колотила в дверь и требовала составить ей компанию. Вместо этого она пробралась в темноте в гостиную. Телефон стоял на столике у камина. Маленькая, испуганная, тоскующая по дому девочка хотела к маме. Телефонистка сказала, что в Нью-Йорке на шесть часов меньше. Отлично. Мама умирает от беспокойства и оживет, услышав дочь. Мона покается в своих грехах и будет молить о мамином прощении. Они обе заплачут, и Мона пообещает вернуться домой ближайшим самолетом.
– Извините. Номер не отвечает.
Не отвечает? Где она, черт побери? Что это за мать? Ходит неизвестно где, когда должна сидеть у телефона, в тревоге ожидая звонка единственной дочери из Лондона, Англии! Невиданно, неслыханно! Никого не волнует, что с ней происходит, верно? Никого не интересует, жива она или мертва.
Мягкая коричневая диванная подушка напомнила о покинутом плюшевом медвежонке. Она обхватила ее руками и понесла в спальню, где, не раздеваясь, упала на кровать и крепко заснула.
– Просыпайся, Золушка!
Она уловила запах Ника, еще не открыв глаза, аромат крепкого дорогого одеколона прочистил туман в голове. Яркий солнечный луч заставил сощуриться.
– Я принес тебе чашку прекрасного чая.
Ник Элбет стоял у ее кровати с маленьким деревянным подносом, его улыбка увяла от испуга при виде попыток Моны подняться.
– Эй, с тобой все в порядке?
– Сколько времени?
– Двенадцатый час. Мы начали беспокоиться. Эми пробовала разбудить тебя перед уходом. Она тоже волновалась. Сказала, что ты уснула в одежде.
Мона не могла сдержать зевоту. Ясное дело, она выглядела, как бегемот. Легла не раздеваясь, не вымыла лицо и не почистила зубы. И вот Ник Элбет видит ее в таком отвратительном состоянии. Это кара господня. А Ник уже не был сексуальным обольстителем из вчерашнего вечера. Он стал почти добродушным и очень заботливым.
– Эми сказала, что ты собираешься сегодня в Академию. Я еду в ту сторону, могу доставить тебя до дверей, если хочешь.
Она так убедительно врала об Академии, что до вчерашнего приступа паники сама почти верила в успех. Слава Богу, что матери не было, когда она позвонила. Мона не могла бы признаться в этом последнем и наихудшем примере собственной подлости единственному человеку, который безоговорочно любил ее. Сегодня утром она ощутила себя прежней Моной с тех пор, как у нее появился неоспоримый талант хитрить, он используется в положительных целях. Она просто покажет в Академии подготовленные сценки и будет настаивать, чтобы ее приняли на летние курсы. Что плохого ей могут сделать? Отправят в Тауэр, отрубят голову?
Она скажет, что звонила из Нью-Йорка, и кто-то разрешил ей приехать, что истратила деньги, заработанные тяжелым трудом официантки и сиделки. Это проймет их.
– Пойдем, – упорствовал Ник.
– Если ты настаиваешь. Мне бы не хотелось отвлекать тебя от дел.
Все, что ей было нужно – это хороший сон. Сегодня она справится со всем. С Ником Элбетом, Академией, с чем угодно! Ночные слезы и депрессия были результатом смешения вина и джина. Она не привыкла к вину. Надо воздерживаться от выпивки, раз это приводит к такому безобразию. У нее идиотский порок, это правда, евреи не умеют пить. Подумать только, до чего ее довело вино! Она разболелась, нафантазировала Бог знает чего о Нике Элбете, превратилась в глупую маленькую плаксу.
Господь наказал ее, простил, а потом дал шанс. Ник не распутник, как она воображала. Нет вопросов, он, конечно, сказочный принц, но, совершенно очевидно – принц Джорджины. Ник просто любезен с ней и Эми ради Джорджины. Он как старший брат, на которого можно положиться.
– Мне зайти с тобой? – предложил Ник, когда «Даймлер» свернул на Говер-стрит. Он что, читает мысли? Почувствовал поднимающуюся в ней панику и внезапный безумный план войти, притвориться заблудившейся туристкой и быстренько смотаться?
– Ты кто, мой отец?
Он поцеловал ее указательный палец и ткнул им в похолодевший нос Моны.
– Невоспитанный ребенок. Веди себя примерно. А теперь иди, пока я не умыкнул тебя в какой-нибудь дешевый отель и не изнасиловал!
