Хочется написать нечто окончательное, исчерпывающее, последний суд, а выходит лишь хождение вокруг да около. Вполне объяснимо вспоминаются только частные мелочи, ведь, по сути, я – никто, никакая не личность, и грандиозных событий на моём веку не произошло. Мне нечего терять кроме самого страха потери. Без семьи, без детей я – тупиковая ветвь, камень на обочине, бесполезный ошмёток биомассы, у которого был шанс чем-то стать, но он им не воспользовался, и теперь закономерно возвращается в небытие, окружённый такими же никчёмными людьми, чья жизнь беспросветна и не нужна. Я ведь даже не знаю, что произойдёт с моими записями, родители вполне могут их уничтожить из суеверного страха перед написанным словом или из желания не выделяться на фоне прочей биомассы или, наконец, на всякий случай, чтобы чего не вышло. А, может, они сохранятся и будут передаваться из поколения в поколение пока не вымрут все Поленовы, истлеют донельзя, и их невозможно будет прочесть. Все эти варианты в принципе одно и то же. А на что же я надеюсь? Счастливых случаев не бывает, мои записи никогда не попадут в умелые руки знающих людей, которые смогут оценить их по достоинству. Моя посмертная слава – не соломинка, а иллюзия соломинки. Единственный прок от них заключался в том, что они развлекали меня во время болезни, концентрировали внимание на себе, а не на непрекращающейся боли, и убеждали, что то, что я умираю, не так уж и важно. Они не позволяли мне отчаяться там, где давно надо было смириться, и те лишние пара месяцев, которые я, пытая родителей затянувшейся агонией, пролежал в своей комнате под обезболивающими, приводя в порядок написанное, заполняя пробелы, вычёркивая ненужное, являются их заслугой и результатом, или проклятием, или насмешкой – как угодно. Однако теперь не достаточно и их, поэтому они мгновенно становятся бесполезными, я понимаю, что надо их прекращать, но так не хочется! Хочется сказать хотя бы ещё одно слово, сделать хотя бы ещё один вздох.
