Нацепив злополучный тапок без посторонней помощи, я прилёг на диван, но лучше мне не стало. Единственное, что меня отвлекало, – то, как моя лысая голова трётся о гладкий дерматин, приятное и до болезни никогда прежде не испытанное впечатление. Как же мне хотелось уйти, запереться в своей комнате и ни в чём таком более не участвовать! Но нет, я должен был остаться, чтобы лишний раз не расстраивать родителей, мать много наготовила (впрочем, как и всегда), а мы до сих пор не съели и десятой доли, к тому же до полуночи оставалось ещё три часа. Встав с дивана через 10-15 минут, как нелюбимый ребёнок в большой семье я принялся развлекать себя сам. Пошаркал по комнатам, освещённым для бегавших детей, посмотрел в окно, там выла вьюга, и, если бы не праздничные гулянья, во всех жилищах в округе доминировало бы ощущение потерянности и безнадёжности. Мельком заглянув на крыльцо, чего мне крайне не рекомендовалось, вдохнул свежего морозного воздуха, узнал, что в соседних домах происходит приблизительно то же самое, что и в нашем, горят все окна, громко работает телевизор, слышен людской говор, порывами ветра уносимый в чёрное ничто ночи. Вернулся за стол, обстоятельно ответил на очередной бессмысленный вопрос Стёпы, уставился на экран, в который раз просматривая давно знакомые сцены без какого-либо интереса. Если это всё, что есть в жизни, пусть не во всякой, но подобной моей, то умирать не так уж и жалко. Однако, к сожалению, я знаю, что это не всё, просто на большее я не способен. Может, это одно и то же?
В который раз отпив воды из стакана, я решил отдать дань уважения матери, намазал кусок хлеба жирным печёночным паштетом и съел его так, чтобы все видели мой акт самопожертвования. Возможно, данное застолье сократило мне жизнь на пару дней. С другой стороны – как будто я мог потратить их на что-то лучшее! Но мой акт действительно не возымел никакого эффекта. Другие мужчины были уже достаточно пьяны, чтобы ничего вокруг не замечать и не вести себя как на поминках, они раскрепощённо переругивались, пили и закусывали, хватая со стола что ни попади и в больших количествах. А мать вообще не хотела понять, что мне вредна такая пища не только в будни, но и в праздники, поэтому её чуть ли не оскорблял тот факт, что сын так мало ест. Я положил себе на тарелку селёдки, оливье, солёных огурцов и помидоров, всё съел и, не переварив ни грамма, вскоре положил втихаря от родных промыть желудок.
Однако сие оказалось задачей непосильной, с таким количеством народа в доме туалет пустовал редко, попросить кого-то о негласной помощи я не мог, здесь не было таких людей, а в очередной раз портить всем праздник я был согласен только на том условии, что впредь мне не надо будет на нём присутствовать, но последнее являлось невозможным. Я очутился в по-детски безвыходной ситуации, но просто так сидеть уже не мог, чем дольше я сидел, тем хуже мне становилось, потому, плюнув на приличия, направился в туалет, избавился от всего съеденного и, только-только присев на пол окончательно ослабевшим, с трясущимися руками, холодным потом на лбу и привкусом рвоты во рту, услышал, как кто-то дёргает ручку двери в туалет. В тот момент мне захотелось либо самому поскорее умереть, либо чтобы они все умерли, но так или иначе это должно было закончиться. Ломиться в дверь перестали, я просидел в туалете неоправданно долго, скорее всего, мои родственники начали совещаться, взломать дверь сейчас или ещё чуть подождать. Подождали. Я вышел. А, вернувшись к столу, вновь ощутил на себе жалостливые косые взгляды.
