Люди этого часа полностью

Что это — музыка во мне, что ли?.. Откуда?.. Пить надо бросить — вот. Хотя, с другой стороны, что это даст? Раньше был дураком пьющим, а стану непьющим дураком. Впрочем, неправда. Кем-то стать — надо что-то перестать сначала. Кем-то сделаться — что-то сделать… Точно, что у меня лицо изменилось — честнее стало. А вот брошу ли пить? Домой попадешь — там маршрут налаженный: магазин, бар. Стены в комнате и те по привычке того же потребуют. Даже вот сейчас на узловой разве удержимся с Васей, чтобы бутылку не раздавить? Опять «последний раз», потом «самый последний», за ним «самый-самый», после которого рукой махнешь — и все сначала. Нет, не устоять, где там… Пропал я, пропал…

Ускоряется перестук колес. Сильнее ветер. Слышен голос:

— Решили посмотреть. Приходим в зал, к разновысоким брусьям. А ей двенадцать лет, понимаешь, — вот такая малявка. И мама тут же стоит. Она забирается — сальто назад в группировке, вис на верхнюю жердь. И потом срыв с поворотом!..»

Скрип, шипение, скрежет. Поезд резко остановился. Возникает говор перебивающих друг друга голосов:

— Прыгнул! Я же видела, как прыгнул!

— Тише! Вон начальник поезда.

— Что случилось?.. Проводник! Под поезд у вас кто-нибудь попал?

— Слушайте, вот этот гражданин его знает. Они вместе ехали, в карты играли.

Прожектор на миг высвечивает Васю.

В а с я. Откуда? Первый раз вижу. На вокзале познакомились.

Прожектор гаснет.

Голоса:

— Теперь уж не догонишь. Пошел обратно в Озерск. Напрямик, полями.

— Погодка-то превосходная. Не обижает… Чего не прогуляться.

— Чтоб им провалиться — второй раз на этом месте! Как их, чертей, любовью разбирает!.. Проводник, пиши акт… Ладно, поехали. Машинист нагонит время.

Свисток… Длинный, широко разносящийся гудок паровоза. Лязгают колеса, состав начинает двигаться, и вся система звуков постепенно уходит дальше и дальше.

Все замерло. Тишина… Перекликаются птицы. При опущенном занавесе становится светло. Впервые мощно, сильно вступает ария Каварадосси.

Г р и г о р и й  Л ё х и н — комсомолец, 19 лет.

П е т р  Н и к а н о р о в и ч  С в а р и ч е в — кулак, 45 лет.

М а р ь к а — его дочь, 17 лет.

П а р ф е н  К у з ь м и ч  Е л и ч е в — кулак, 50 лет.

А л е к с е й — его племянник, 25 лет.

М и т я й  Г а н о б о л и н — бедняк, 40 лет.

Н ю р к а — его дочь, 12 лет.

Н е м о й, он же  А н д р е й  Г р и г о р ь е в и ч  В а л е т, 45 лет.

Н и щ е н к а, 50 лет.

Действие происходит в марте 1928 года.

В полутьме, при опущенном занавесе, слышны удары церковного колокола. Один, другой, третий… Занавес медленно освещается чуть красноватым вечерним светом. Справа на нем грубыми мазками нарисована покосившаяся колокольня деревенской церкви. Слева — часть дома Сваричева, огороженная забором. У нарисованного забора слева лежит бревно. Еще один удар колокола. Пауза. Невдалеке за сценой слышен стук в двери.

Г о л о с  Г р и г о р и я. Иван! Эй, Иван!

М у ж с к о й г о л о с. Чего?

Г о л о с  Г р и г о р и я. С утра в лес не езди. Собрание будет. Понял?

М у ж с к о й г о л о с. А насчет чего? Насчет самообложения?

Г о л о с  Г р и г о р и я. Там увидишь. Митяю тоже скажи.

М у ж с к о й г о л о с. Ладно.

Пауза.

Г о л о с  Г р и г о р и я (ближе, чем в первый раз). Авдотья, про собрание слыхала? Мужику скажи.

Ж е н с к и й  г о л о с. Слыхала.